Улыбающийся Стёпа (кажется, предстоящая разлука с Мариной никак на нём не сказывалась, наоборот, в последние дни он летал довольной, словно расправившей крылья птицей) стоял на ступенях дома – дома, который стал для Марины родным, любимым. И глядя на фигуру человека, который воспринимался уже чужим, Марина думала о том, что этот момент прощания она запомнит навсегда. Момент странного и неловкого прощания, чего уж там, ведь она, на самом деле, никуда уезжать не хочет, но – вынуждена: оставаться тут, в глубинах их пряничного квартала на Рублёво-Успенском шоссе, дальше уже просто невозможно, сегодня последний, отмеренной её бывшим мужем срок.
– Мариш, – крикнул Стёпа. Она глянула в его сторону, – Ну чего ты такая? Не кисни, я ж пообещал – первое время буду тебе помогать, карточку не забираю у тебя пока. Все формальности по разводу утрясём в ближайшее время, и… Потом – свобода! Мариш, полная для тебя свобода. Новую жизнь начинаешь.
Самое интересное, что Стёпа даже не издевался сейчас, в его голосе чувствовалась та искренность, которую она за годы жизни с ним научилась определять наверняка. Вот только вся эта свобода – это его свобода, а не её, это он освобождался от скисшего брака, от своей ревности, от всего, что тяготило и, видимо, утягивало его на дно. Интересно, а любовницей он успел обзавестись?
Впрочем, какая уж тут разница – за последнюю неделю её всё ещё теплившиеся чувства окончательно растаяли, словно апрельский невнятный снег под выглянувшим из-за туч солцем. Марина пыталась найти в себе хотя бы ярость и злость на Стёпу за эту неожиданную подлость, но и их не было. Тем не менее она вскинула руку с прощальным факом в его адрес и хлопнула дверью такси.
Теперь окончательно всё.
– Поехали уже давайте, – нервно попросила она у водителя, который копался в навигаторе.
Тот глянул в зеркальце заднего вида, отобразив небритым лицом максимум недовольства. В голубых его глазах мелькнула даже тень усмешки, которая, наверное, отражала одну из тех «глубокомысленных» житейских мыслей, в которых, к сожалению, часто залегают не крупицы, но килограммы правды. Что-то типа самодовольного: «Выгнал, да, тебя папик? Будешь знать как по мужикам шляться, сучка рублёвская…».
Водитель, наконец, завёлся и мягко тронул по дорожке к уже растворяющимся воротам.
Всю дорогу до Альтуфьево (Боже, от одного этого названия веяло какой-то невероятной вселенской тоской и лузерством!) Марина провела в очередной попытке разобраться – а что же всё-таки происходит с ней на самом деле? Но – без толку, чувства будто зацементировались, завяли, засохли, умерли, внутри набухала огромная блеклая и свинцовая пустота.
Беспокоила, правда, та реальность, которая хочешь-не хочешь, а вынужденно заполнит эту пустоту уже через час-другой. Чудовищное Алтуфьево со съёмной ободранной комнаткой в квартире, где помимо Марины живёт хозяин и ещё какая-то пара не пойми кого – вот устрашающие черты реальности, которые смутно рисовала её фантазия. Абсолютно чужие люди, абсолютно чужая жизнь…
И пока Марина пыталась хоть как-нибудь представить, обрисовать эту чужую свою будущую жизнь, в окошке «Логана» через скользящие капли осеннего дождя уже проступали громады бесконечных спальников, равнодушно выраставших в туманных далях другой Москвы.
В глубине одного из таких спальников такси и остановилось. Расплатившись с водителем, который, выставив два её чемодана, тут же укатил, Марина глубоко вздохнула и осмотрелась. Запертый между двумя коробками десятиэтажных домов двор ничем не отличался от тысяч подобных, раскиданных по всей стране: детская площадка с уродливыми, выкрашенными в кислотные цвета снарядами, забранное в сетку футбольно-баскетбольное поле, лавочки разной степени убитости, оккупированные кое-где распивающими водку гражданами – самый настоящий ад, её, Маринин, персональный ад.
Набрав на домофоне нужного подъезда номер квартиры, она через пару секунд услышала в динамике натуральное хрюканье:
– Хрррто тамрррх?
И уже через минуту поднималась в дребезжавшем лифте. Василий, хозяин квартиры встретил её на самой площадке. По виду в нём действительно угадывалось что-то хрячье: обильное пузо, выпиравшее через майку-алкоголичку вперёд, мясистое лицо с заплывшими жиром масляными глазками, дряблые, торчащие в разные стороны уши под нечёсаными лохмами рыжих, прихваченных сединой волос.
– Добрхххо пожалувайть, – расплылся хрюндель противной улыбкой и радушным, плавающим жестом указал в квартирную щель, откуда остро тянуло луком и гуталином. Марина прекрасно знала все эти запахи, которыми было заполнено всё её воронежское детство и юность. В аду иначе пахнуть и не могло, чего уж тут жаловаться?