Вкатив чемоданы в тесный коридор, она осмотрелась. Старые, засаленные обои с взлохмаченными местами оборками, чуть скошенный набок светильник без плафона и старое зеркало, в котором отражалась она – усталая, измученная, но всё же однозначно чужая тут.
– Да, у нас тут не ххрумблёвка, дамочка. Привыкхай жить по хрррусски. А то засели там, в своих пентюхаусах, понимаешь, купаетесь в джакузях с коктейлями в лапках, а мы тут горбаться за вас, страну тащи на своём горбу. Ничааво, привыкхнешь, узнаешь теперь как прохлетарии живут, ещё спахсибо скажешь.
Василий протянул к ней оплывшую свою ладонь, и Марина неловко сунула в неё приготовленный конверт с деньгами.
– Поххшли, покажу тебе твою конуру, – дырявые треники Василия с болтавшейся грязной резинкой поплыли вглубь коридора.
Предназначенная для проживания комната тоже ничем Марину не удивила – дышащая пыльной вечностью советская ещё мебель, рассохшийся шифоньер с какой-то посудной дребеденью за стеклом шкафчиков, широкий диван под непременным шерстяным ковром, на котором два грустных оленя жевали обширную мятую проплешину. Всё это тоже было до боли знакомо, как будто её родительскую, воронежскую, гостиную телепортировали с некоторыми мелкими бытовыми изменениями сюда, в Алтуфьево.
– Эта ххрматеринская комната, – пояснил Василий и яростно зачесал в паху. – Ну, была. Мать-то померла, два года как уж. Рак лёгких, прхххости восподи. Вот пхххрямо на этом диване и – ту-ту. Но ты не ссы, пххризхраков тут нету, мать была не из таких. Такшо, давай, располагайся. И выползай на кухню, тяпнем. За новоселье.
Василий оглядел её масляными блудливыми глазками и вышел из комнаты.
Марина, не сняв даже своего жакета от Chanel, повалилась в дырявое покрывало дивана. Можно, конечно же можно было снять что-нибудь поприличнее и не в этом грёбанном Алтуфьево. Какой-нибудь уютный лофт пускай даже не в самом центре, но в пределах Третьего транспортного – она просматривала такие варианты. Но этого лофта ей хватило бы на пару месяцев, после чего деньги на стёпиной карте со свистом ухнут, а где она будет через эти месяцы, в каком социальном статусе, с работой или без – неизвестно. За эту же алтуфьевскую дыру Марина может без особых проблем платить в течение года, а если и на себе начать экономить, так и на все полтора. Экономить, впрочем, придётся в любом случае – на себе, на еде, на походах в магазин. Да и будут ли теперь эти походы, Марина, о чём ты?
Этот первый вечер своей новой жизни Марина запомнила надолго. В кухонном чаду с отвратительной едой и дешёвым вином, под сальные разговорчики и глупые шутки Василия, под неловкое хихиканье вышедших к столу других соседей (молодую пару студентов), умирала она прежняя и что-то внутри зарождалось непонятное, неприятное, странное. Какая-то другая Марина, ненастоящая, умеющая притворяться той, какой она бы устроила окружающих её людей.
Потом, когда она уже наконец спрятала себя под холодным противным одеялом на диване, дверь в гостиную приоткрылась и с хрюканьем пролезло тело. Через пару секунд похолодевшая, замеревшая Марина почувствовала, как Василий грузно шмякнулся рядом. Её одеревеневшее, чужое тело почувствовало, как со всех поползли щупающие, изучающие всё и вся жирные пальцы – они с хозяйской наглостью проникли в бюстгальтер, завозились в трусиках, а по шее, по плечам с хлюпающим чмоканьем шарили влажные губы.
Марина с освобождающей легкостью провалилась в обморок и больше ничего уже не ощущала. Ад закончился, чтобы тут же, наутро, после комканных, зловещих снов, снова овладеть ею в торжествующем безумии.
Автор приостановил выкладку новых эпизодов