И вновь Денон ощутил, как его заражает восторженность собеседника, очаровывает сама вероятность свидания с древними чудесами и неразгаданным волшебством. Какой же резон упорствовать дальше?
— А что до смысла бытия, — закончил Наполеон со смехом, — то будьте усердны в своем деле и вы отыщете его даже раньше, чем я!
Главнокомандующий явно проникся чувством собственной непобедимости. В сопровождении Денона он прогуливался по палубе, которой суждено было через пять недель, во время серьезной морской передряги при Абикуре, взлететь на воздух, словно при извержении вулкана; любовался четырьмя акрами трепещущих на ветру парусов, которые вспыхнут и сгорят подобно сухому пергаменту; обходил грот-мачту — годы спустя из нее изготовят гроб для лорда Нельсона, и дружески ударял по ладони проходящего мимо адмирала Брюэ, чье тело вскоре будет разорвано ударом пушечного ядра.
— Кстати, о «Тысяча и одной ночи», — напомнил Наполеон, глядя, как сырой туман сгущается вокруг судна. — Известно ли вам, что каждое арабское имя что-нибудь да значит? Аладдин — это «Слава веры», Камар-аз-Заман — «Луна времени».
— Разумеется. Арабы — весьма поэтичный народ.
— Да, и не только они. Вот, например, мое имя — Наполеон, знаете, как оно переводится? Лев пустыни.
— Ну а мое полное имя, — скромно потупился Денон, — ничего такого не означает. Доминик означает «раб Божий», а вот Виван Денон? «Живущий ради ничего»? «Не живущий»?
— «Живущий ради ничего», — поддразнил собеседника Бонапарт. — «Раб Божий, живущий ради ничего». — Он усмехнулся. — «Не имеющий иной причины для жизни, кроме поисков чертога вечности по воле льва в пустыне»!
Командующий обнял художника и прижал его к себе, словно брата.
Переворот песочных часов — и плавучая крепость, мерцая огоньками фонарей, глубже ушла в густое марево. На палубе одинокая скрипка затянула «Турецкий марш»; ближайший фрегат отозвался походной песней, а где-то вдали затренькало четырехпедальное фортепьяно. Матросы шептали молитвы у себя в гамаках, лошади глухо фыркали, во мгле гудели корабельные канаты.
В тот самый час перед рассветом грандиозная флотилия, укрывшись за пеленой тумана, чудесным образом миновала флот лорда Нельсона.
Первого июля тысяча семьсот девяносто восьмого года Наполеон ступил на землю Александрии.
Глава третья
ЛЕГЕНДАРНЫЕ ВРЕМЕНА В ИСТОРИИ
«Отель „У Морли“, Чаринг-Кросс Восьмое июня, 1854
Я решил написать вам, чтобы выразить свою искреннюю радость от нашей встречи в Хрустальном дворце две недели тому назад и поблагодарить за великодушие, за бескорыстно уделенное мне время. Если в ту минуту мое поведение показалось вам недостаточно вежливым, то смиренно прошу о прощении: моя одержимость национальными реликвиями нередко вступает в разлад с моей же природной учтивостью.
Далее, я должен признать свою вину за то, что сразу вас не узнал и тем более не сумел надлежащим образом принести извинения. Боюсь, я был чересчур потрясен, осознав собственный промах, и не нашел в себе сил раскаяться, как следовало.
Однако же, если это вас не обременит, осмелюсь спросить, нельзя ли нам договориться о новой встрече, чтобы обсудить наш общий интерес — методы современной археологии. Вот уже несколько месяцев я думаю начать книгу под рабочим названием „Закон клада“, в которой намерен изложить историю пиратского мышления, господствовавшего в археологии на протяжении последних десятилетий. Положа руку на сердце: теперь, несмотря на все опасения, мне стало совершенно ясно, что было бы крупной ошибкой упустить из виду тему Египта, в которой вы, без сомнения, наш самый главный эксперт. Мне кажется разумным начать с изучения египетской кампании Наполеона Бонапарта и связанных с ней исследований Вивана Денона.
Если вам будет угодно назначить удобное время и место, ваш покорный слуга был бы чрезвычайно благодарен. Со своей стороны я готов сделать все возможное, чтобы не обременить вас.
Искренне ваш,
Ринда не отпускало ощущение совершающегося обмана. В то время как сэр Гарднер Уилкинсон, помимо всего прочего всемирно известный знаток в вопросе гармоничного использования цвета (в описываемое время он как раз писал об этом книгу), с гордостью демонстрировал ему сложенный зонт, собеседник, подстригший бороду, дабы придать себе более бесхитростный вид, постоянно боролся с чувством собственной неискренности; чтобы набраться решимости, ему приходилось то и дело воскрешать в памяти заговорщический шепот королевы Виктории.