По мере того как гостиная исподволь наполнялась волнующим ароматом жареной утки, Ринд увлеченно перечитывал «Путешествия», открывая для себя в записках художника необыкновенную человечность и обличительные мотивы.
«Можем ли мы ненавидеть этих людей? — писал Денон о жителях покоренных земель. — Имеем ли право умалять их достоинство, превращать в пленников? Разве не станут они для нас вечным укором, готовя богатые урожаи на могилах своих предков?»
Честно говоря, чем ближе молодой шотландец узнавал автора книги, тем ярче бросалось ему в глаза их несомненное сходство с радушным хозяином — сэром Гарднером. Оба прослыли знатоками учтивых манер и изящества в одежде. Оба чрезвычайно ценили хорошее общество и при этом по большей части вели уединенный образ жизни. Оба были одаренными художниками, дилетантами, снедаемыми страстью к подлинной красоте. Оба неутомимых путешественника снискали величайшую славу, написав знаменитые книги о Египте. В свою очередь, каждый был отмечен монаршей благосклонностью: Денон стал имперским бароном, а сэр Гарднер — королевским рыцарем. При этом, несмотря на все достижения и большую известность, оба черпали силы в неколебимой природной скромности.
Тем более искусственным и до странного приглаженным казалось Ринду само посвящение Наполеону на фронтисписе «Путешествий»: «Соединить величие вашего имени с величием египетских монументов — значит связать славные победы наших дней с легендарными временами в истории. Я всеми силами стремился к тому, чтобы сей труд оказался достоин героя, которому посвящается».
В конце концов читатель решил, что не имеет права сомневаться в чужой лояльности. Остаток дня он провел, все сильнее очаровываясь легендарными приключениями, покуда сэр Гарднер нагуливал аппетит в компании терьера по кличке Наполеон, к которому был привязан всей душой — пожалуй, не менее, чем Денон — к своему главнокомандующему.
— Так вы говорите, он часто упоминает Египет?
— А если когда и отвлекается, — рассказывал Ринд, — то с явной неохотой.
У. Р. Гамильтон понимающе кивнул.
— Да, эта страна умеет вскружить голову.
Разговор проходил в достопамятном, похожем на склеп кабинете. Гамильтон восседал за баррикадой письменного стола. Глядя, как остатки эфемерных волос тщетно силятся прикрыть скальп собеседника, шотландец невольно подумал о том, что в отличие от Денона этот старик выглядит полной противоположностью сэру Гарднеру Уилкинсону — скрытный, невзрачный с виду, к тому же лысеющий; да и морщины у него не от частых улыбок, а от привычки вечно хмуриться. Гамильтон постоянно таился в тени, тогда как знаменитого археолога влекло яркое солнце.
— А как насчет Наполеона? Или Денона? О них он когда-нибудь говорит?
— То и дело, — ответил Ринд. — Думаю, последний вызывает у сэра Гарднера особенно нежные чувства.
Гамильтон фыркнул.
— Боюсь, он не имел чести познакомиться лично с этим старым мошенником.
— А вот я не уверен.
Собеседник еле заметно подался вперед.
— Прошу прощения. Он утверждал обратное?
— Честно говоря, затрудняюсь ответить. Сэр Гарднер часто склонен изъясняться намеками.
— Вот уж воистину, досадная черта характера. Кстати, он, случаем, не упоминал сэра Уильяма Джелла?
— И с очень большой теплотой. Сэр Гарднер постоянно называет себя его учеником.
— Да, это правда. Так вот, учителя тоже бесила его манера двусмысленно изъясняться.
Где-то на улице Монтегю загремел экипаж. Ринд беспокойно поерзал в кресле.
— Не могу отделаться от подозрения, будто сэр Гарднер воспитывает меня точно так же, как Джелл воспитывал его самого.
— На это я и рассчитывал.
— И кажется, с дальним прицелом — отослать меня в Египет.
— Он так и сказал?
— А чем еще объяснить подобное воодушевление?
Гамильтон просиял.
— Отличная новость, юноша. Похоже, он в самом деле берет вас под крылышко.
— Но я же… Вы понимаете?
— Что такое?
— Я не могу в Египет. И думать об этом не хочу. Ни в коем случае.
Колючие брови Гамильтона сошлись на переносице.
— Что это, юноша, на вас нашло? На свете бывают места и поскучнее.
— Нет, ни за что, никогда не соглашусь. Поверьте, я серьезно.
— Даже в интересах нации?
Ринд вспомнил разговор с королевой Викторией и едва не дрогнул.