Бесплодными остались и все усилия очаровать исламские власти. Наполеон справлял их бесчисленные празднества, публично отрекся от любой связи с варварами-крестоносцами, настаивал на том, чтобы возвести гигантскую мечеть, где целиком разместилась бы для молитвы французская армия (еще немного — и он приказал бы своим воинам принять мусульманство, когда бы не страх перед обрезанием). Все административные должности он раздал самым уважаемым уроженцам Каира, которых и принимал у себя ежедневно, с мыслимыми и немыслимыми почестями. А толку-то… толку… Стоило — как, например, сейчас — затронуть в разговоре тему тайных чудес: дескать, ходят слухи, что в этих песках сокрыт чертог, где человеку доступно узреть лик Аллаха, в ответ звучало нечто досадно невразумительное или намеренно загадочное.
— Лик Аллаха открывается нам на рассвете дня, — пробубнил муфтий.
— У Аллаха столько же ликов, сколько имен, — важно произнес начальник городской стражи.
— Аллах судит нас, взирая с далеких звезд, — пробормотал кади.
— Мы не всегда способны распознать лик Аллаха, — закончил седобородый имам.
В ответ взбешенный Наполеон, которому надоела роль смиренного философа, указал на себя и, сверкнув глазами, надменно выпалил:
— Тогда, возможно, Всемогущий уже перед вами, а кроме него, других богов нет.
Но после такой бесцеремонной провокации достойные люди потупили взоры и снисходительно закивали, словно связанные ужасной клятвой оберегать тайну целиком, до последней крупицы.
Наполеон раздумывал, не пригрозить ли молчунам смертной казнью (неужели до этого дошло?), когда заметил, как шейх аль-Мохди оценивает его проницательным — или даже одобрительным — взглядом. В любом случае, странное выражение на что-то намекало.
Какое-то время Наполеону казалось, что шейх готов рассказать ему нечто важное, предложить какое-то объяснение, а то и принести извинения за скрытность. Кроме того, аль-Мохди казался наиболее цивилизованным и сговорчивым среди всех, наиболее горячо приветствовал нововведения и более прочих был склонен обращаться к победителю с неприкрытым восторгом. «Султан аль-Кабир», «великий султан», — нечего и говорить, как льстило самолюбию Наполеона подобное обращение. В любом случае, он вознамерился особенно сблизиться с этим человеком, чтобы выведать его секреты. Не стоило долее тратить время, и Бонапарт распустил собрание, несколько раз решительно хлопнув в ладоши, после чего отделил шейха от остальных, словно овцу от уходящего стада, завербовал его в ряды своих единомышленников: «Прогресс — это беговой скакун, нет смысла заставлять его брать барьеры», — и пригласил на беседу в Институт Египта, разместившийся в бывшем дворце Касим-бея.
Здесь Наполеон великодушно предложил гостю порыться в богато иллюстрированных атласах и космографических таблицах, выставил перед ним зоологические экспонаты, коллекции минералов, манометры, гидрометры, электрические приборы и с особой гордостью продемонстрировал ему сказочный фантаскоп — поставленный на колеса волшебный фонарь с окрашенными линзами, который бесшумно передвигался по рельсам и являл глазам мерцающих призраков на дымных завесах. Однако, к своей досаде, гостеприимный хозяин обнаружил, что шейх совершенно не собирается выражать свои восторги. Мало того, аль-Мохди явно не заблуждался по поводу настоящих мотивов Наполеона. Это стало чересчур заметно, когда собеседники переместились в пышный сад, под сень цветущих лимонов.
— Вам нужен чертог вечности, — без выражения сказал шейх.
Захваченный врасплох, Наполеон не сразу нашелся с ответом.
— Ваша проницательность, — произнес он, глядя в угольно-черные глаза аль-Мохди, — делает вам честь.
— Вам никогда его не найти.
— Мой посланник Виван Денон отправлен на поиски вместе с отборными воинами французской армии. Он перероет все ваши пустыни, пока не отыщет…
— Вам никогда его не увидеть.
— Увижу, если он существует. А вы, как я замечаю, не отрицаете этого.
— Кто я такой, чтобы отрицать?
— Действительно. — Наполеон уже начал терять терпение. — Довольно уже изъясняться загадками.
Шейх поклонился.
— Разумеется. Я говорю как друг: будьте осторожны. Вам не попасть в чертог вечности.
— Собственной персоной — может, и нет, но я все равно разведаю его секреты.
— Они превыше вашего понимания.
— Ясно. — Наполеон отмахнулся от пчелы, еле сдерживая негодование. — Зато не выше вашего, так?
— Разумеется, выше.
— Но вам-то они открыты?
— Я не желаю их знать.
— Тогда как вы можете судить, по плечу ли вам это бремя?