Опускаю руку. Смотрю на Лену.
— Нужен социальный шум. Можем просто поболтать, но лучше конфликт, — быстро объясняю я, видя ее вопросительный взгляд. — Можно театральный. Но достаточно яркий. Сыграешь роль разгневанного клиента, которого я пытаюсь успокоить жалкими отговорками?
Она смотрит на меня секунду, затем ее лицо меняется. Плечи напрягаются, подбородок приподнимается. Она делает шаг вперед, и ее голос становится резким, холодным — идеальная копия недовольного аристократа, чье самолюбие задето.
— Ваши услуги, господин Серпов, оказались ниже всякой критики! — Ее слова буквально лезвиями режут воздух. — Обещали конфиденциальность, а теперь весь город говорит о том, что творится в вашем агентстве! Инопланетяне? Разломы? Вы считаете это профессиональным? Я платила за тишину, а получила цирк!
Я отступаю на шаг, принимая позу оправдывающегося менеджера. Руки слегка развожу в стороны, голос делаю заискивающе-гладким.
— Сударыня, я понимаю ваше негодование, но ситуация была чрезвычайной. Угроза требовала немедленного вмешательства… Ради вашей же безопасности.
— Пошел со своими отговорками! — Она повышает голос, тыча пальцем в воздух. А в глазах довольно убедительный гнев сверкает. — Безопасность? Моя репутация сейчас под большей угрозой, чем какой-то мифический разлом! Я требую возврата средств и официальных извинений! В газетах! Или я обращусь в Совет домов! Уверена, им будет интересно узнать о ваших «чрезвычайных методах»!
Включаю «Чтение связей» ненадолго. От Лены ко мне тянутся яркие, колючие нити — искусственный гнев, фальшивое возмущение. Но для моей подпитки этого достаточно. Тут же у нас и эмоция, и целое противостояние. Ловлю и впитываю этот социальный разряд, возникший между нами. Сцену «клиент» против «поставщика услуг», претензия против оправдания.
Ну а теперь, пробуем. Нам нужен барьер.
Хочется театрально крикнуть: «Барьер!» — но тут работает не так.
Но дело пошло. Невидимая сфера, купол, скажем так, начинает принимать очертания, уплотняться. Но все еще недостаточно. Мы разыграли конфликт деловой, формальный. Нужно что-то… персональное. Что-то, что задевает глубже. То, что даст больше энергии.
— Хорошо, — говорю я обычным тоном, и Лена мгновенно «отпускает» роль, ее лицо снова становится нейтральным. — Спасибо. Но нужно еще. Этого мало, слишком… цивилизованно. Сыграешь разгневанную жену? Ты знаешь, о чем я. Только не очень громко, а то Вера услышит и решит, что у нас тут семейная драма.
Лена усмехается и начинает:
— Где ты был? Опять работа? Всегда работа! Ты обещал быть сегодня. Обещал!
В этот момент дверь приоткрывается, и в проеме показывается голова Веры с половником в руке.
— Артем, у вас там все нормально? Я слышу крики…
— Это тренировка, Вера, — успокаиваю я. — Мы тут эмоции отрабатываем.
Вера смотрит на Лену, потом на меня, потом снова на Лену:
— Ну-ну… Только посуду не бейте, она денег стоит. И если что, я на вашей стороне, Лена.
Лена, не выходя из роли, вытирает набежавшую слезу и говорит:
— Спасибо, Вера, но я справлюсь.
Вера исчезает, бормоча что-то про «молодежь».
Лена замирает на секунду, затем медленно кивает. Ее выражение лица меняется, появляется что-то живое, уязвимое и острое. Ее плечи опускаются, губы сжимаются, взгляд становится не колющим, а устало-горьким.
— Где ты был? — Ее голос теперь тише, но в нем дрожит натянутая струна. — Опять работа? Всегда работа. Ты обещал быть сегодня. Обещал. А я… я ждала. Снова.
Я делаю шаг назад, моя собственная поза меняется непроизвольно. Руки опускаются, взгляд как будто сам отводится в сторону.
— Я… знаю. Прости. Дело было срочное.
А ведь да, если меня сейчас увидят великие маги из прошлой жизни, они скажут: «Аратель, ты охренел? Ты пытаешься натянуть мыльный пузырь на межмировую аномалию с помощью эмоций обиженной жены?»
— Всегда срочное! — Ее голос срывается, как будто ей на самом деле больно в душе. — А я? Я всегда вторая. Третья. После твоих «дел», твоих «угроз». Ты живешь в каком-то другом мире, а я тут одна. Просто… одна.
Включаю «Чтение связей» снова. Картина теперь совершенно иная. Нити от нее ко мне более ровные, правда, запутанные. Ожидания, преданность, одиночество.
Таким же ровно образом я забираю это — не сами эмоции, а их эхо, уже отданные ею в пространство. Эхо печали, эхо нашего разыгранного разлома в доверии, нарушенных обязательств, тихой трагедии быта. Сплетаю эту новую порцию с предыдущим импульсом — это должно позволить сделать барьер более плотным.