— Милая леди, — граф начинал терять терпение, — это слишком сложные вопросы для женского ума. Лучше не забивайте ими свою прелестную головку.
— Вы правы, — согласилась Ольфария. — Я ведь всего лишь глупая женщина. Наверное, мне лучше заняться вышиванием, чем рассуждать о таких серьёзных вещах.
— Именно! — обрадовался граф. — Женщины созданы для красоты и украшения жизни, а не для размышлений о торговле.
— Понятно, — кивнула она. — А если женщина всё-таки начинает размышлять о неподобающих вещах, что с ней следует делать?
— Её нужно отвлечь, — граф придвинулся ближе, — подарить ей украшения, красивые платья, показать, что она создана для наслаждений, а не для мыслей.
— Как мудро! — восхитилась Ольфария. — И часто ли вам приходится так… отвлекать дам?
— О да, — самодовольно ответил граф. — У меня большой опыт в обращении с прекрасным полом.
— Наверное, все дамы без ума от такого мудрого и щедрого мужчины?
— Не все сразу понимают своё счастье, — признался граф. — Но в конце концов убеждаются.
— А те, кто не убеждается?
Граф пожал плечами:
— Их мнение перестаёт иметь значение.
Ольфария широко улыбнулась, и в этой улыбке было что-то хищное:
— Какой вы практичный человек, ваша светлость. И как удачно, что мессир Крысолов привёз вам именно то, что вам нужно.
— То есть? — не понял граф.
— Новую игрушку для вашей коллекции, — сладко сказала она. — Разве не об этом вы думали весь вечер?
Граф расхохотался, решив, что она наконец поняла ситуацию:
— Умная девочка! Да, именно об этом. И я готов щедро отблагодарить мессира Крысолова за такой… ценный товар.
— Боюсь, ваша светлость, — мягко вмешался Гиперион, — что здесь произошло недоразумение. Леди Элизабет не товар.
— Всё является товаром, — самоуверенно заявил граф. — Вопрос только в цене.
— А что если цена окажется выше ваших возможностей? — спросила Ольфария, и в голосе впервые прозвучали стальные нотки.
— Милое дитя, — рассмеялся граф, — моих возможностей хватит на что угодно.
— Даже на собственную жизнь? — тихо спросил Гиперион.
И атмосфера в комнате мгновенно изменилась.
Слова Гипериона упали в тишину комнаты как камни в стоячую воду. Граф Вальденк моргнул, не сразу поняв смысл сказанного, а затем нервно рассмеялся.
— Что за странные шутки, мой дорогой Фелиций? — сказал он, допивая бренди. — Конечно, жизнь бесценна, но…
Он не успел закончить фразу. Ольфария поднялась с кресла с грацией хищницы, и воздух вокруг неё начал стремительно холодать. Температура в комнате упала на несколько градусов за секунды.
— Простите, ваша светлость, — сказала она тоном, от которого мороз побежал по коже графа, — но вы ошиблись в расчётах.
Граф попытался встать, но Ольфария взмахнула рукой, и из пола выросли ледяные шипы, мгновенно сомкнувшись вокруг его ног и рук. Кристальные оковы впились в кресло и намертво приморозили графа к нему.
— Что… что происходит? — прохрипел он, пытаясь вырваться. — Что это за колдовство?
— Никакого колдовства, — спокойно ответила Ольфария, подходя ближе. — Просто небольшая медицинская процедура. Я ведь врач, а вы, ваша светлость, серьёзно больны.
Лёд продолжал расти, фиксируя графа в кресле. Шипы были тонкими, но невероятно прочными — попытки освободиться только заставляли их врезаться глубже в мягкие ткани.
— Фелиций! — воззвал граф к Гипериону. — Что это значит? Остановите её!
Но химера стоял неподвижно, скрестив руки на груди. В красных глазах не было ни жалости, ни сочувствия — только холодная решимость судьи, выносящего приговор.
— Мессир Крысолов здесь ни при чём, — сказала Ольфария, формируя в руках тонкую ледяную иглу. — Это сугубо медицинский вопрос. У вас, ваша светлость, запущенная стадия морального разложения.
— Вы сошли с ума! — закричал граф. — Я граф Вальденк! Вы не можете…
Ледяная игла вонзилась ему в шею, точно в нервный узел. Боль была невыносимой — не просто физической, а какой-то всепроникающей, затрагивающей сознание.
— Первая точка, — прокомментировала Ольфария. — Отвечает за способность сочувствовать. У вас там полная атрофия, но попробуем стимулировать.