Она знала, что должна радоваться. Угроза графству была устранена, рабство в соседнем регионе отменено, тысячи людей получили свободу. Это была великая победа добра над злом, справедливости над угнетением. Но методы…
Методы Гипериона были безжалостными. Она видела, каким он вернулся после уничтожения армии маркграфа — окровавленным, израненным, но абсолютно спокойным. Для него убийство сотен людей было просто решением тактической задачи. И теперь он сжёг целое маркграфство, уничтожил древний род, стёр с лица земли поколения традиций.
Правильно ли это? Даже если традиции были порочными, а род — жестоким?
— Ольфария! — знакомый голос прервал её размышления.
Она обернулась и увидела Гипериона, который вошёл в зал через боковую дверь. Он был в дорожной одежде, слегка запылённый, но невредимый. Алые глаза светились радостью встречи.
— Ты вернулся, — сказала она, и в её голосе прозвучало облегчение.
— Обещал же, — улыбнулся он, подходя ближе. — Дела закончены. Маркграфство Карстайл больше не существует.
— Я знаю, — кивнула Ольфария. — Вестники прибыли вчера вечером.
Гиперион остановился в нескольких шагах от неё, внимательно изучая её лицо.
— Ты не выглядишь радостной, — заметил он осторожно. — Что-то не так?
Ольфария отвернулась к окну. Внизу во дворе уже кипела подготовка к празднику — слуги носили столы и скамьи, повара готовили угощения, музыканты настраивали инструменты.
— Расскажи мне, что произошло, — попросила она, не оборачиваясь. — Всё. Без утаиваний.
Гиперион молчал несколько секунд, затем подошёл к ней и встал рядом.
— Мы освободили две тысячи триста рабов, — начал он спокойно. — Уничтожили двенадцать поместий работорговцев, захватили три города, конфисковали золота и ценностей на сумму более миллиона дукатов. Всё это богатство распределено между освобождёнными в качестве компенсации.
— А сколько людей погибло?
— Около тысячи, — ответил он без колебаний. — Работорговцы, надсмотрщики, те, кто оказал сопротивление.
— Все враги? Все виновные?
Гиперион задумался:
— Большинство — да. Некоторые просто оказались не в том месте не в то время.
— Дети тоже?
— Семьи самых жестоких работорговцев — да. Они выросли бы такими же, как их родители. Я пресёк зло в корне.
Ольфария закрыла глаза. Она понимала логику его действий, но сердце сжималось от мысли о погибших детях.
— Ты сжёг замок Серого Волка. Древнюю крепость, которая стояла триста лет.
— Символы угнетения должны быть уничтожены, — твёрдо ответил Гиперион. — Иначе всегда найдутся те, кто захочет их восстановить.
— А что, если среди погибших были люди, которых можно было спасти? Исправить?
— Ольфария, — голос Гипериона стал мягче, — я понимаю твои сомнения. Но пойми и ты меня — полумеры не работают. Пока я оставлял кого-то в живых из жалости, зло возрождалось снова и снова. Только полное уничтожение гарантирует, что эти земли никогда больше не станут центром работорговли.
Она наконец обернулась к нему. В её голубых глазах боролись слёзы и решимость.
— Я знаю, что ты прав. Разумом я понимаю необходимость твоих действий. Но сердцем… сердцем мне больно от мысли о всей этой смерти.
— А мне больно от мысли о том, что ты из-за этого можешь меня возненавидеть, — тихо признался он.
Ольфария шагнула к нему и взяла его руки в свои.
— Я не ненавижу тебя, — сказала она с болью в голосе. — Наоборот, я… я благодарна тебе. За то, что ты берёшь на себя эту тяжесть. За то, что делаешь то, что я не смогла бы сделать. За то, что защищаешь наших людей любой ценой.
— Но осуждаешь мои методы.
— Да, — честно призналась она. — Осуждаю. И буду осуждать. Потому что кто-то должен помнить о цене победы. Кто-то должен хранить в сердце боль за каждую загубленную жизнь, даже если эта жизнь принадлежала врагу.
Гиперион сжал её руки:
— Тогда ты будешь моей совестью. Будешь напоминать мне о человечности, когда я слишком углублюсь в тьму.
— А ты будешь моей силой, — ответила она. — Будешь делать то, на что у меня не хватает решимости.
Они стояли, глядя друг другу в глаза, и между ними установилось новое понимание. Они были противоположностями — свет и тьма, милосердие и жестокость, исцеление и разрушение. Но именно эти противоположности делали их союз сильным.