— Приходил молодчик к ей.
Машин вздернулся:
— Какой молодчик? Что за ересь!
— А я и говорю, — через силу, но куда уже деваться, — выдавила Фира, — пришел под утро. В пять часов, у меня часы с собой взяты. — Глянула на Машина и увидела, что он слушает, какое лицо у него, от страха не разглядела, но увидела — слушает. Тогда она, успокаивая себя, уселась поудобнее, почувствовала, что попала в яблочко и сколько бы она теперь ни рассказывала, слушать ее будет взбрыкнутый начальник с неослабным вниманием. — Стучит. Я проснулась, слышу — шасть по коридорчику, шасть шажочки. И шепчутся так недолго. Тут я на часы и заглянула, тёмно, поднесла к окну, тёмно, не вижу, то ли четыре, то ли пять. Я часы-то повернула к окошку, гляжу — четыре, мне стрелки-то прибредились, что на четырех…
Машин медленно сказал:
— Что вы мне тут сено-солому несете. Говорите с толком. Что. Кто.
…Дура стоеросовая, идиотка нелеченая, курица безмозглая… — с бешенством думал Машин, глядя на Фиру.
Вот таким она его боялась. Глаза белеют, и молчит, а смотрит как конь дикой. Как такому рассказывать? Не умеет Фира по-военному…
— Баловались, — сказала тогда Фира коротко.
Машин сдержался, не накричал на нее, а надо бы. Пришла с чушью, бабьими сплетнями, о чем — неизвестно. Но где-то внутри Машин чувствовал, что ужасную, немыслимую правду неуклюже выкладывает ему Фира. И надо в этом разобраться. А там… Машин встал.
— Рассказывайте, Глафира Терентьевна, только ясно и коротко. Что там у вас произошло.
Вон как повернул, подумала Фира: у меня произошло. Да не у меня! Не у меня, а у твоей крали. Но так, естественно, Фира не сказала, а, махнув на все, стала рассказывать как умела, а умела она только с ненужными подробностями, заносясь вправо, влево, не умея владеть ни языком, ни как следует памятью, ни мыслью. К сожалению.
— Ну вот, смотрю я на часы-то (Машин стиснул зубы) — четыре. Думаю, встать? Спросить, кто? — тут Фира остановилась, так как вспомнила, что она подумала тогда про Машина. Она молчала, уставившись на Машина, а он не мог понять этой остановки и, собрав все терпение, ждал продолжения.
Скорее всего Фира бы и призналась, что тогда подумала, но Машину надоело ждать, и он подтолкнул ее, сказав:
— Ну, и ты вышла.
— Нет, — просто ответила Фира, ослабнув от облегчения: ей показалось, что Машин спокоен. — Не вышла я. Стала надеваться. — Тут она закраснелась, но Машин и бровью не повел на ее откровения. — Наделась и думаю. — Теперь Фира рассказывала скоро и гладко, перескочив через страшное признание, которое не состоялось, — про Машина. — Думаю, если пойду к им, напугаются, а слышу шепот-то мущинский (Машин молчал, слушал, только скулы его стали будто больше и угловатее), тогда я, значит, не стала прислушивать, а дверь-то потиху открыла, думаю, думаю, скажу — здравствуйте — да уйду. Кто, мол, пожаловал таково поздно. Я-то дверь раскрыла, она у их двустворчатая и таково тихо раскрывается, одна-то половинка. И не услышишь так-то. А им куда — озоруют. Он ее заваливает, а она в капоте. Капот-от разошелся, он к ней, а шинелки нету, а вижу — сертук-то старорежимный.