Дракон настоял, чтобы обходились без «господина», но без этого менестрель на имени и вовсе спотыкался, а потом вдруг сообразил: он новое имя даст Дракону. Приноровившись и спотыкаясь каждый раз на «Эмбер…», конечное «…винг» он произносил после запинки, и паузу каждый раз делал всё длиннее, пока однажды вообще не перестал это «…винг» договаривать.
«Раз я это имя вернул, — решил менестрель, может быть, несколько эгоистично с его стороны, но в любви все средства хороши, а терзаться ревностью он больше не желал, — то и делать с ним могу всё, что заблагорассудится».
Дракон поначалу не слишком охотно откликался на это «Эмбер», вовсе ни на что не похожее (потом привык). О причинах, побудивших менестреля так безбожно обкорнать столь красивое имя, он не догадывался — решил, что менестрелю сложно его произносить, вот и укоротил для удобства. «Голденхарт», впрочем, звучало ничуть не проще, но Дракон никак не мог придумать в ответ, как его укоротить: выходило неблагозвучно.
Вот так и вышло, что Дракон стал Эмбером, а менестрель как был Голденхартом, так и остался.
У Дракона мысли тоже в голове разные были.
Прежде всего, руководствуясь своими измышлениями, к которым он пришёл во время отсутствия менестреля, а всё больше драконьими инстинктами, Дракон перестал выпускать юношу из башни, вернее, одного отпускать в деревню. Во-первых, чтобы в трактир не ходил. Ревность, а всё больше натура драконья к тому побудила. Ведь Голденхарт — принц, а принцев — или принцесс — нужно держать в башне, драконы веками этот закон соблюдали, так просто не перечеркнёшь вековые традиции. Только в случае с принцем всё даже проще: никто войско не пошлёт, чтобы вызволять. А уж с принцем, который менестрелем заделался, и подавно!
Менестрель, пожалуй, удивился поначалу, когда Дракон ему в деревню ходить запретил. Не то чтобы ему вообще туда ходить хотелось, но категоричность Эмбервинга не могла не удивлять. Впрочем, Голденхарту хватило ума догадаться, почему Дракон на этом настоял. По тем же самым причинам, по которым он сам себя точно так же вёл в последнее время. Не только драконы страшные собственники, принцы тоже.
Ближе к лету уживаться друг с другом стало проще: «притёрлись», как в народе говорят.
Одним утром, таким ранним, что не улеглись ещё туманы, царствующие в Серой Башне ночами, и не высохли росные травы на лугах, когда менестрель и Дракон тихо дремали в объятьях друг друга, изнурённые очередной бессонной ночью, башня содрогнулась.
На подобные пустяки Голденхарт давно перестал обращать внимание: башня стояла крепко, и даже их буйство в постели обрушить её не могло, впрочем, конструкция вибрировала и несколько покачивалась, когда они особенно расходились или когда Дракон, достигая пика наслаждения, невольно испускал колдовские, драконьи всполохи, которые импульсом раскатывались вокруг, озаряя ночное (или утреннее) пространство янтарными искрами. Зрачки у него тогда вытягивались вертикально и кое-где по телу проступали золотистые чешуйки: на плечах, на запястьях, на висках. Это завораживало.
— Эмбер! — сонно произнёс менестрель, телом ощутив, как дрогнула башня, но решив, что причиной тому очередной всполох.
— Это не я, — точно таким же сонным голосом отозвался Дракон.
Голденхарт чуть поворотил лицо, чтобы взглянуть. Дракон спал лицом в подушке, и никаких драконьих чешуек на его теле не наблюдалось. Но башня вибрировала.
— Землетрясение? — пробормотал юноша. Он бы выглянул в окно, чтобы посмотреть, что делается на улице, даром что лежал к окну ближе, чем Дракон, но рука Эмбервинга лежала на нём, а сдвинуть её, когда Дракон этого не хотел, было невозможно. Не человеку. Оставалось только ждать, когда Дракон сам проснётся, разбуженный этими странными вибрациями камней, из которых сложена Серая Башня.
— Не землетрясение, — вполне ясно проговорил Дракон и повернулся лицом к менестрелю. Зрачки у него были драконьи, а за ушами встопорщилось несколько пёрышек-чешуек: прислушивался.
Тут же Дракон нахмурил брови и, как показалось Голденхарту, стал чуть-чуть старше, чем обычно выглядел.
— Надо бы проверить, — пробормотал он себе под нос и приподнялся на локте, но взгляд его стал отрешённым, и он задумчиво провёл рукой по плечу юноши вниз до талии, а потом и бедра, как будто размышляя, а стоит ли это затраченных усилий и не лучше ли остаться в постели, где непременно отыщется лучшее времяпровождение, чем идти или тем паче лететь куда-то что-то выяснять.
Менестрель задержал дыхание и ждал драконового вердикта.
— Взгляну всё же, — с неудовольствием изрёк Дракон и через менестреля перегнулся к окну.
Кое-где чешуйки всё же были, просто Голденхарт их сначала не заметил: у нижнего ряда рёбер, к примеру, — и орошённое утренней росной негой тело Дракона заворожило юношу ещё сильнее.
Эмбервинг уперся запястьем в подоконник и вперил взгляд в туман. Чешуйки проступили теперь уже вдоль лопаток и на локтях: потребовалось больше чар, чем он рассчитывал, чтобы разглядеть источник этого гула сквозь туман. Результатом Дракон остался недоволен.
— Всадники, — отрывисто пересказывал он Голденхарту, — рыцарское войско, голов пятьдесят…
Менестрель невольно поёжился: рыцарей Дракон считал, как скот — по головам. Неудивительно, впрочем, памятуя о том, как обстояли обычно дела между драконами и рыцарями: или рыцари голову дракону снимут, или дракон рыцарям, так уж заведено.
— Направляются в нашу сторону, — совсем уже хмуро сообщил Дракон.
— Крестовый поход? — предположил юноша.
Дракон вместо ответа издал какое-то шипение, похожее на звук падающего в воду уголька. Неожиданное появление рыцарского войска в этих краях его встревожило. Он предположил, что войско может быть послано из королевства вздорной принцессы. Или король-отец осерчал, что Дракон всё же принцессу вернул в родные пенаты, или сама принцесса, обнаружив, что никакого прекрасного принца у ворот замка нет. Уж конечно нет, когда этот самый прекрасный принц, что «солнце способен затмить своей красотой», лежит сейчас в Драконовой постели. Эмбервинг усмехнулся и заключил:
— Если не проедут мимо, придётся разбираться.
Менестрель тревожно приподнялся, но Дракон доходчиво объяснил ему, что подобными пустяками себя занимать не стоит. И когда Эмбервинг вылез из постели, чтобы одеться и спуститься вниз — поджидать рыцарей, если они всё-таки не проедут мимо, Голденхарт только и мог, что лежать и пытаться отдышаться от этого внезапного тура любовного вальса.
«А, пропади оно всё пропадом!» — решил менестрель. Пусть Дракон сам разбирается: его же башня.
Впрочем, отлежавшись немного, он всё же спустился вниз. Помощи от него никакой, но хотя бы будет в курсе событий.
Дракон между тем спустился вниз, осушил пару кубков — мучила жажда — и приоткрыл смотровое окошечко, чтобы следить за рыцарями, которые, судя по грохоту доспехов и вибрациям в башне, должны были проехать мимо уже минут через пять или шесть.
Можно, конечно, было бы сразу пугануть их драконом, но Эмбервинг медлил: если они всего лишь мимо едут, так и пусть едут.
Но — увы! — надежды его не оправдались: ехали рыцари именно к Серой Башне. Полотнища знамён трепетали на древках, но гербы Дракону знакомы не были. Значит, не из королевства вздорной принцессы. Во главе колонны ехал рыцарь в сияющих золотом доспехах. У Дракона зачесались кончики пальцев: золото! Не так-то просто преодолеть вековые драконьи привычки! Эмбервинг был бы совсем не прочь приобщить этот доспех к другим сокровищам. Отвлёк Голденхарт:
— Сюда едут? Кто?
Драконий зуд прошёл, вернулась ясность мышления — спасибо менестрелю. Эмбервинг прикусил кончик пальца, размышляя. Что могло понадобиться этим неизвестным рыцарям в Серой Башне?
Вариантов было не так уж и много, на самом-то деле. Либо какой-то рыцарь решил добыть себе имя или упрочить его, убив дракона. Либо прослышали о драконе и решили ограбить, потому что ни один дракон без сокровищницы не обходится. В стародавние времена, когда драконов было в изобилии, это было обычной практикой. Ну, драконы тоже не промах были: и кушать надо, и сокровищницы чем-то пополнять, — так что в долгу не оставались.