Но к середине второго года начал Дракон подмечать, что Голденхарт сдал. Из башни выходить он перестал и всё больше сидел возле горящего камина, как будто его постоянно мучил озноб, а к осени и вовсе слёг. Не было ни горячки, ни лихорадки, просто таял на глазах без видимых на то причин. Должно быть, аукнулись злоключения в Норди.
Дракон старался, как мог: лечил его всеми известными и неизвестными отварами, даже чарами, но не помогало. В истинном смысле этого слова Дракон колдуном не был. Отчаявшись, Эмбервинг позвал бабку-шептунью, что была в деревне за лекаря, та несколько дней шептала над менестрелем, брызгала водой, пытаясь «заговорить» болезнь, но и это не помогло: лучше Голденхарту не стало.
Последняя надежда была на доктора, которого Дракон приволок из города — в буквальном смысле «приволок»: подстерёг и уволок в Серую Башню. Того сначала пришлось откачивать бабке-шептунье: путешествие в пасти дракона хорошему самочувствию не способствует уж точно. Но и он со своими городскими порошками менестрелю помочь не смог.
Уже тогда стало ясно, что до первого снега юноша вряд ли доживёт, и над Серой Башней снова сгустились тучи: вернулась Драконова хандра.
Эмбер перестал мучить юношу припарками, просто сидел возле него, иногда беря его за руку — она всё холоднее становилась с каждым днём — и разговорами стараясь отвлечь (и отвлечься) от неизбежности. Голденхарт прозрачно улыбался, слабо сжимая пальцы, и говорил — всё больше шёпотом, поскольку сил говорить громко не осталось:
— Прости, Эмбер. Так и вышло, как говорил: одно мгновение жизнь человеческая… Сколько же страданий на твою долю выпало! Прости за это, Эмбер, — за то, что так рано ухожу от тебя.
— А, глупости какие! — с преувеличенной сердитостью отвечал Дракон. — Помирать он выдумал! Отлежишься и будешь как новенький. Выходил же я тебя в прошлый раз?
Но оба знали, что это неправда.
Выпал поутру первый осенний снег, а как стаял к полудню — вместе с ним растаяла и жизнь менестреля. Глаза закрылись, вырвался из губ последний вздох, в котором угадывался первый слог имени Дракона, и не стало принца Голденхарта.
Эмбервинг не издал ни звука, приподнял осторожно ещё тёплое тело и прижал к себе. Глаза его были сухи, но их затянула какая-то страшная серая пелена, и вернулось заклятье: махом постарел Дракон и стал выглядеть так же, как и до встречи с менестрелем.
В этот день над Серой Башней разыгралась страшная гроза, и крестьяне, попрятавшиеся в своих домах и со страхом поглядывающие на небо, где буйствовали гром и молнии, поняли, что произошло что-то страшное.
Дракон сидел, оцепеневший, отстранённый, лишённый речи и слуха, пока не почувствовал, что из бездыханного тела менестреля ушло последнее тепло. Тогда он опомнился, потряс головой, яростно клацая зубами, и воскликнул:
— Ну, уж нет! Смерти я тебя не отдам!
Глаза его очистились, вспыхнули драконьими зрачками. Он поднял менестреля с постели и понёс вниз, в сокровищницу.
Мысль о том, что менестреля придётся зарыть в землю, как и полагалось поступать с мертвецами, привела Дракона в ярость. Голденхарт — его сокровище, земля его не отнимет! Сокровища должны всегда быть при их владельце. Непреложная драконья истина!
Эмбер уложил менестреля на кучу золота, расправил ему спутавшиеся волосы, сложил руки на груди. Он будто спал, на мёртвого совсем не похож, и тем страшнее было от мысли, что это всего лишь иллюзия: не пробудится более, не откроет глаз, не позовёт ласковым голосом поутру… Дракон клацнул зубами.
— Спасти я тебя не смог, Голденхарт, — скорбно проговорил Эмбервинг, в последний раз погладив юношу по щеке, — так хоть уберегу то, что осталось от тебя.
Он вытянул над менестрелем руку, полыхнуло драконьим огнём, и тело юноши затянуло янтарём — как бабочка застывает в смоле и становится нетленной даже для тысячелетий. Янтарь был бледно-жёлтый, почти прозрачный, с золотыми прожилками попавших внутрь драконьих искр.
Эмбервинг превратился в дракона, потоптался по куче золота, укладываясь и обвиваясь вокруг янтарного саркофага, и застыл, как золотое изваяние.
Над Серой Башней продолжала буйствовать гроза, но к вечеру всё стихло, даже стало устрашающе тихо: ветер пропал, ни травинки не шелохнулось вокруг с той поры. В башню крестьяне войти не решились, но поняли, что с менестрелем случилась беда и что Дракон никого не желает видеть, так что разобрали по подворьям Драконовых лошадей и кур, собрали урожай с грядок, чтобы добро не пропадало, и стали ждать. В прошлый раз Дракон на сто лет пропадал, кто знает, как долго будет скорбеть теперь!
Текла времени река, как ей и полагалось: не быстро, не медленно, но неумолимо. Десять вёсен минуло со времени той грозы.
Дракон всё ещё лежал в оцепенении возле янтарного саркофага, не шевелясь и даже не дыша, и только подёргивание чешуек-перьев за его рогами указывало на то, что он жив.
Вдруг что-то произошло. Дракон дрогнул всем телом, распахнул глаза и оборотился человеком.
— Верно! — воскликнул он, падая на колени и кладя ладони на янтарь. — Вылечить я тебя не смог, спасти не смог, но воскресить смогу!
Эмбервинг прижался губами к янтарю ненадолго и поспешил из сокровищницы в башню. Пожалуй, он стал чуть моложе выглядеть, когда в нём проснулась надежда: морщины стали не такими глубокими.
Два дня мужчина штудировал книги в библиотеке, но нужных не нашлось: некромантия была запретной темой, в прочих королевствах даже за упоминание об этом жгли на кострах, где уж в книгах писать! Дракон с досадой клацнул зубами, походил кругами между раскиданных книг и свитков и отправился в деревню — к сказительнице.
Он вышел из башни, заслонился рукой от солнца, кажущегося злым, и оглядел окрестности. Весна едва тронула луга и поля. Самое подходящее время для возвращения к жизни! Эмбервинг покивал сам себе и быстрым шагом направился по холму вниз, в деревню.
Крестьяне, впервые за десять лет увидевшие своего господина, несказанно обрадовались. Не сказать, чтобы это были годы лишений, справлялись как-то, но появление Дракона было хорошим предзнаменованием. Он, однако же, не обратил на них никакого внимания, точно и не заметил, занятый собственными мыслями: надеялся, что не померла к этому времени бабка-сказительница. Десятилетие для человеческого племени — не шутка.
Спохватился Дракон вовремя: сказительница как раз помирать собралась. В доме её было кучно от родственников, слезливо от плакальщиц, она же на них поглядывала выцветшими, но всё ещё зоркими глазами и ждала, когда придёт смерть. А пришёл Дракон.
Появления его никто не ожидал. Люди между собой начали поговаривать, что сгинул дракон, все признаки были налицо: странная тишь в округе, и чешуйки, десять осеней назад полученные, светиться перестали. На самом деле за столь долгий срок колдовство из них повыветрилось, но с самочувствием или вовсе — со смертью дракона это никак не было связано.
В общем, вошёл Дракон в дом, окинул взглядом собравшихся, оценивая ситуацию, и они — против воли — попятились, столпились у двери, пропуская мужчину к смертному орду.
— Что это ты выдумала — помирать? — спросил Дракон, сводя брови.
— Люди всегда помирают, — спокойно ответила сказительница и тут же заметила, как исказилось лицо Дракона: за живое задела.
— Не время, — сурово сказал Дракон, кладя руку ей на плечо.
За десять лет оцепенения он ослаб, но оставшихся сил хватило, чтобы выполнить задуманное: от чар начала бабка молодеть, из девяностолетней старухи стала шестидесятилетней, на большее не достало. Он отнял руку, тяжело дыша, и прижал её к груди; вены на ней взбухли. Старуха со смертного орда встала и первым делом разогнала родню да плакальщиц: уж если Дракон к ней сам пришёл, то не попусту — по делу.