— Пирог — это дело, — согласился Голденхарт. — С петрушкой?
— С петрушкой, — подтвердил Дракон. — Как раз нарвать собирался…
Но до петрушки дело не дошло. Когда они развернулись к грядкам, где курчавилась упомянутая петрушка, в воздухе полыхнуло каким-то зеленоватым огнём, похожим на северное сияние или на дневную молнию, и прямо в грядку вывалился из воздуха — из пустого места! — Талиесин. От петрушки мало что осталось, всю примял весом своего тела.
— Моя петрушка! — охнул менестрель, всплеснув руками.
— Талиесин? — удивился Эмбервинг.
— Ты его знаешь, Эмбер? — с подозрением спросил юноша.
Эльф между тем выбрался с грядки, отряхиваясь.
— Это эльф, — пояснил Дракон. — Я заезжал к ним, когда… — Он споткнулся, но уверенно закончил: — Когда искал для тебя лекарство.
Голденхарт нахмурился. Эта оговорка ему ничуть не понравилась. Он смерил эльфа холодным взглядом. А что, если «заезжал» к ним Дракон вовсе не за этим? Талиесин был слишком красив, чтобы его проигнорировать. Быть может, поэтому Дракон теперь так прохладно к самому менестрелю относится? Что-то случилось за десять лет его беспамятства!
Талиесин подошёл к ним, уставился на Голденхарта. Тогда, в сокровищнице, он видел его лишь мельком, а теперь представился случай взглянуть хорошенько и удостовериться, так ли этот человеческий юноша пригож, как ему показалось на первый взгляд. Ещё как пригож! У Талиесина дух захватило. Волосы менестреля к этому времени отросли едва ли не ниже пояса и слегка кудрявились на концах (Дракон обожал их расчёсывать, а расчёсывая, подметил, что от гребня иногда разлетаются небольшие золотые искры, так похожие на его собственные, а больше — на светлячков; вероятно, из-за применённого к юноше Эльфийского цветка), а сапфир в глазах сверкал особенно притягательно. Теперь уже нахмурился Дракон — по понятным причинам: не хотел, чтобы кто-то на менестреля смотрел подобным образом.
— Что ты здесь делаешь, Талиесин? — спросил Эмбервинг.
Талиесин переключил внимание на Дракона (заметив это, менестрель нахмурился ещё сильнее). Эмбервинг теперь выглядел не то что в прошлый раз! Эльф, пожалуй, даже растерялся и не знал, на кого ему больше хочется смотреть, поэтому вертел головой то в одну, то в другую сторону, как попугай. Но на вопрос всё же ответил:
— Отец послал взглянуть, что вышло из Эльфийского камня. Мы повздорили немного: он сам хотел пойти, да негоже королю шляться где попало, нужно прежде взглянуть на этот мир повнимательнее.
Эмбервинг беспокойно пошевелился. Его, конечно, занимала мысль вовсе не о возможном визите Алистера, а о том, как бы Талиесин не проболтался о настоящих причинах, почему Дракону пришлось искать помощи у столь сомнительного народа, как эльфы.
— Лекарство оказалось действенным, — уклончиво ответил он, — Голденхарт выздоровел, как видишь.
— Значит, отыскал всё-таки слёзы, Эмбер? — спросил Талиесин.
Менестрель дёрнулся — «Эмбер»?! — но его раздражение осталось покуда незамеченным. Дракон общими словами пытался объяснить эльфу, что и как, а сам при этом делал ему страшные гримасы, чтобы тот помалкивал насчёт истинных причин визита Дракона к эльфам: нельзя менестрелю знать, что он уже однажды умер! Но то ли Талиесин этих гримас не понимал, то ли вообще их не замечал, пребывая в некотором очарованном состоянии. А вот Голденхарт заметил.
«Какие-то у них общие тайны, — с ещё большим раздражением подумал он. — Чую, что верны мои предположения!»
Дракон между тем, следуя правилам гостеприимства, предложил всем пропустить по стаканчику и поужинать тем, что найдётся на кухне.
— Я с удовольствием, Эмбер, — обрадовался Талиесин, — никогда не пробовал еду людей.
Менестрель так стиснул зубы, что скрежет пошёл. Опять! Имя Дракона немилосердно резало слух, когда его произносил кто-то другой. Но отчего Дракон делает вид, что так и надо? Юноша почти удачно скрыл раздражение за надменной холодной улыбкой и пошёл вслед за Драконом и незваным гостем в башню. Эмбервинг опять ничего не заметил, всё ещё занятый предостерегающими пантомимами.
Импровизированный ужин эльфа потряс. Тушки кроликов Дракон припрятал до лучших времён, довольствоваться пришлось холодным окороком, который принесли из деревни в дар Дракону крестьяне, и хлебом с вином.
Аппетита у менестреля не было. Вообще он подметил, что после выздоровления как-то… охладел к еде и питью. Ничего не хотелось, да и голода он особо-то и не испытывал: довольно было и пары ломтей хлеба с маслом или с сыром на весь день. Впрочем, на самочувствии его это никак не сказывалось, да и вид у него был прямо-таки цветущий, несмотря на «диету». Юноша полагал, что виной тому чары, которыми лечил его Дракон. Как иначе объяснить всё это, в том числе непонятную затяжную молодость и рулады на неведомом языке, которые теперь выводит в груди сердце?
В общем, Голденхарт апатично жевал хлеб, с каждой минутой раздражаясь всё больше. Талиесин объявил между тем, что останется в башне на пару дней, уж больно ему на мир людей посмотреть хочется. Дракону отказать было неловко — после всего того, что эльфы для него сделали! — и он согласился предоставить эльфу на пару дней комнату на втором пролёте, чтобы было где спать. Талиесин рассыпался в цветистых благодарностях.
За время этого короткого диалога имя Дракона прозвучало раз десять! И менестрель сорвался. Он резко встал из-за стола, хлопнул ладонями по столешнице так, что гулкое эхо раскатилось по всем закоулкам башни, и обрушился на Талиесина:
— Не смей его так называть! Это имя не тебе принадлежит, чтобы ты его так свободно и бездумно произносил! Не ты его вернул! Для тебя он — господин Дракон!
Талиесин, который понятия не имел, в чём или почему его упрекают, вытаращил на менестреля глаза.
— Голденхарт! — с упрёком сказал Эмбервинг, поражённый не меньше эльфа. — Невежливо так разговаривать с гостем…
Лицо юноши вспыхнуло краской — больше негодования, чем смущения, — он смерил обоих презрительным взглядом и удалился наверх.
Дракон принялся извиняться перед Талиесином, гадая, что это вдруг нашло на юношу, потом определил гостя в упомянутую комнату на втором пролёте и поспешил к менестрелю. Никогда ещё не видел, чтобы Голденхарт серчал так откровенно!
Голденхарт сидел на кровати, упершись локтями в подоконник и глядя куда-то в вечерний туман, лицо у него было отрешённое. Он понимал, что поступает, в сущности, глупо, но подозрения толкали его на необдуманные поступки.
— Голденхарт? — обеспокоенно позвал Дракон. Эта поза — меланхоличный взгляд в окно — означала, что юноша обижен. Дальше могло последовать гордое молчание с нарочито оскорблённым видом или тирада, исполненная горечи или претензий. Эмбервинг очень надеялся, что последнее: когда менестрель замыкался в молчании, разговорить или утешить его было бесконечно сложно. А прежде всего, нужно узнать о причинах.
Менестрель немного поворотил голову в его сторону («Хороший знак!» — обрадовался Дракон.) и промолвил:
— А этот эльф хорош собой, правда?
Радости в Драконе значительно поубавилось. Но он не разобрал, решил, что юноша говорит о собственных впечатлениях, а это в нём не только драконью натуру всколыхнуло, но и самую настоящую ревность. Меньше всего ему бы хотелось, чтобы менестрелю нравились какие-то эльфы! Эмбервинг клацнул зубами, сел возле юноши и обвил его плечи руками. Тот всё ещё держался отстранённо.
— Не знаю, — сказал Дракон, — понятия не имею. Если бы я видел кого-то, кроме тебя, возможно, и смог бы определить, хорош этот кто-то или нет, но поскольку не вижу, то и сказать не могу. Что, на самом деле хорош?
Щёки менестреля разгорелись.
— Значит, увлечься им ты бы не мог? — уточнил Голденхарт.
И тут Дракон всё понял: менестрель его попросту приревновал. Углы рта Дракона поползли вверх, ниточка превратилась в широченную, во все тридцать два драконьих зуба улыбку, вместившую и облегчение, что никем юноша не очарован, и удовлетворение, что он так небезразличен менестрелю, и откровенное ликование по всему вышеперечисленному, и бог знает что ещё.