— Эльфийский камень, значит? — спросил Голденхарт. — Им меня Дракон на ноги поставил?
Талиесин смутился. Теперь, поразмыслив над вчерашними событиями, он понял, что Эмбервинг чего-то от него хотел, иначе не стал бы строить ему такие страшные рожи, но вот чего? Помалкивать насчёт камня? Или насчёт слёз? Скорее всего, слёзы имел в виду. И Талиесин твёрдо решил, что о слезах и полслова не скажет.
— М-да… — неуверенно отозвался он на вопрос менестреля.
Слёзы того, кажется, не интересовали.
— Редкое, должно быть, лекарство, — заметил Голденхарт, вполглаза поглядывая на Талиесина, — никогда о таком не слышал.
— Ещё какое редкое! — радостно подхватил эльф, решивший, что это благодатная тема для разговора и ничуть не опасная. — Он раз в пятьсот лет появляется. Вообще-то камень должен был мне достаться — очередь моя была, — но раз уж Эм… господин Дракон, — исправился тут же он, заметив, как поехала вверх бровь Голденхарта, — так дорого за него заплатил, то ему и досталось.
— А он дорого заплатил? — как бы между прочим спросил менестрель, делая вид, что это ему ничуть не интересно, а на самом деле весь замер в ожидании ответа. Что-то подсказывало ему, что плата должна быть колоссальной, чудовищной.
— Расплатился своими рогами… — начал Талиесин охотно, но тут же осёкся и испуганно прикрыл рот рукой. А стоило ли об этом говорить? Но было уже поздно.
— Рогами?! — воскликнул Голденхарт, вскакивая с плетня и вплетая пальцы в волосы на виске. — Да ведь это же…
Люди, как и эльфы, полагали, что вся колдовская сила драконов в их рогах. Новость о том, что Дракон отдал свои рога за лекарство, а значит, и лишился своих чар, поразила менестреля до глубины души. Поразмыслив о некоторых странностях в поведении Дракона, юноша пришёл к выводу, что Эмбервинг более не может превращаться в дракона, потому и уходит от башни подальше, когда говорит, что собрался на облёт Серой Башни. Он пришёл в ужас, предположив, что, возможно, потеря рогов и другими бедами чревата, только Дракон отмалчивается.
— Ой-ой-ой… — выдохнул Голденхарт, беспокойно озираясь, как будто ища поддержки у кого-то невидимого. — Что же делать-то теперь?
Талиесин его беспокойство разделял:
— Он теперь своих чар лишился, а для волшебных существ, к коим и драконы относятся, это смерти подобно. Я, признаться, рад застать его в добром здравии, но как знать, что дальше будет?
Голденхарт пришёл в ещё больший ужас. Случиться могло что угодно.
В это время из башни вышел Дракон, томно потягиваясь. Истома тут же пропала, когда он увидел менестреля с эльфийским принцем. Нет, конечно, в юноше Дракон не сомневался, знал, что тот ему верен, но пребывание наедине со столь сомнительной персоной грозило кучей проблем. О чём-то они уже успели поговорить! Эмбервинг знал, что менестрель умён, даже слишком, так что определённые выводы он уже должен был сделать. А у эльфа хватило бы ума сказать правду. Эмбервинг поспешил к ним, чтобы предотвратить беду, но, взглянув на бледного, расстроенного Голденхарта, понял, что опоздал: менестрель что-то узнал. Вот только что?
Едва он подошёл, менестрель тотчас на него накинулся:
— Оборотись драконом.
Эмбервинг не таких вопросов ожидал, потому несколько растерялся:
— Зачем?
— Оборотись! — буквально потребовал юноша.
Дракону совсем не хотелось, чтобы Голденхарт видел, в каком состоянии его рога, поэтому отнекивался. Мол, в дворике и места-то нет… Но менестрель насел на него и теснил к изгороди, пока Дракон не упёрся в неё спиной и вынужден был через неё перемахнуть: теперь они стояли по разные стороны, Дракон оказался на лугу, так что оправдания насчёт недостаточности пространства для колдовства использовать было уже нельзя.
— Да что на тебя нашло, Голденхарт? — попытался отшутиться он.
— Скажи мне правду. Я имею на это право! Я должен знать, чем ты ради меня пожертвовал! — выкрикнул менестрель. — Ты ведь больше нее способен превращаться в дракона?
Эмбервинг, который свирепо поглядывал на эльфа, полагая, что тот рассказал юноше о его смерти, теперь удивлённо воззрился на Голденхарта.
— Что-что? — переспросил он, не веря своим ушам.
Менестрель повторил, вспыхнул, начиная серчать, поскольку Дракон откровенно рассмеялся на его расспросы. От сердца отлегло — не знает!
— Какие же глупости тебе в голову приходят, Голденхарт! — повторил он уже сказанное менестрелю накануне.
Но юноша не отступался:
— Оборотись!
Эмбервинг поморщился — ничего не поделаешь, придётся — и, отступив на пару шагов от изгороди, повёл руками, повернулся на каблуке и стал драконом. Он двинул мордой в сторону менестреля и сказал телепатически: «Ну, видишь? Оборотился». Голденхарт при виде этих обкорнанных рогов страшно расстроился, обхватил голову Дракона руками, прижимаясь к ней лицом, слёзы брызнули из его глаз.
— Бедный, что же теперь с тобой будет! — выговорил он, всхлипывая.
Дракон опешил, потом спохватился, поспешно стал человеком и, перемахнув через изгородь обратно в дворик, привлёк юношу к себе, растерянно пытаясь его утешить.
— А плакать-то к чему? — изумился он.
— Но ведь рога же… твои рога…
— Снова отрастут, — пожал плечами Эмбервинг.
— Отрастут?! — поразился Голденхарт и даже плакать перестал.
— Ну конечно, отрастут, — подтвердил Дракон и, кажется, начал понимать, отчего менестрель заплакал, когда увидел сломанные рога. — Суеверия это всё людские, предрассудки. Драконы колдовскую силу не теряют, уж точно не когда ломают рога. Это всё равно что чешую сбросить. Вырастут и ещё красивее да крепче станут. Неужто ты подумал, что я из-за таких пустяков сил лишился?
Именно это Голденхарт и подумал, да и вообще все так думали, припоминая легенды.
Талиесин удивился меньше, чем от себя ожидал, полностью захваченный представшим перед его глазами зрелищем — плачущим менестрелем. Он теперь был уверен, что влюбился именно в него, а это грозило крупными неприятностями — если Дракон заметит. Эльфы свои привязанности выражали открыто, от них это даже не зависело: невозможно было скрыть сияние, которым начинало лучиться всё их существо при взгляде на объект страсти. Поэтому Талиесин смотрел исключительно на Дракона, когда сказал:
— Ну, мне пора уже домой, отец ждёт вестей. Скажу, что всё устроилось наилучшим образом.
И прежде чем Эмбервинг успел выразить удивление, что эльф отправляется так скоро, даже не позавтракав, или хотя бы попрощаться, в воздухе сверкнуло прежней зелёной молнией, и Талиесин ускользнул в открывшийся портал.
«Смутился, должно быть», — поразмыслив, решил Дракон. Обнял-то он Голденхарта объятьями явно не дружескими, а объятиями, какими любовник любовника утешает.
— Ничего так эльф оказался, — заметил менестрель, стирая остатки слёз с лица, — двор даже нам подмёл. Расскажешь мне о своём путешествии в их мир?
— Расскажу, — пообещал Эмбервинг, и не думая выполнять своего обещания.
А на другое утро, когда менестрель, по обыкновению, вышел во двор — хозяйничать, то обнаружил, что на пороге лежит букетик полевых цветов, каких в этих местах точно не встретишь. Голденхарт подобрал цветы, понюхал. Пахло сладко, но чуждо. От эльфийского принца букетик.
========== Двое из Серой Башни. Цыгане и «зачарованный принц» ==========
Случилось это в то время, когда Дракон разрешил менестрелю покидать башню, но всё же оговорился, что отходить тот от неё не должен дальше, чем на десять шагов (радиус действия драконова «менестрелеметра» приходился как раз ровно на столько). Десять шагов — это как раз до изгороди не доходя одного шага: хватит, чтобы весь двор обойти и даже чтобы с пригорка заглянуть, что ниже, в деревне, делается. На пригорок, впрочем, юноша не поднимался: та сторона теперь казалась чужой.