Утро омрачилось дождиком, который кончился, не успев начаться, даже луж на дорогах не оставил, только поблескивали каплями дождя, похожими на росу, окружавшие Серую Башню травы. Лето было в самом разгаре: травы цвели метёлками, полевые цветы благоухали, жадные до нектара пчёлы и шмели с бархатными брюшками тучами роились над лугами, пополняя свои кладовые, досталось нектара и бабочкам. Самое время было народиться кузнечикам.
Как раз когда высохли на стеблях последние дождевые слёзы, на дороге, ведущей мимо башни к деревне, показалась кибитка, запряжённая двумя муаровыми лошадками. Кибитка эта виды видела: потрёпанная, с разбитыми, дребезжащими колёсами, — но лошадки были знатные! Холёные, вычесанные, с лентами в хвостах. Тягла эти лошадки точно никогда не знали.
Правила кибиткой сумная старуха-цыганка в цветастом платке, обвязанном вокруг седых, но ещё густых волос, в пяти — не меньше! — юбках, одна другой краше (выбрось — так и не подберёт никто!), и с длинной узкой трубкой во рту, припыхивая табаком на каждом особенно крутом ухабе. Позади неё, на куче всякого барахла, сидели её внуки, Ружа и Вайда, дети сущие, семнадцатое лето доживали. Вайда, как и полагается, был в щеголеватой алой рубашке с рукавами заковыристого фасона, с золотой серьгой в ухе; у Ружи на шее брякало монисто в шесть, а то и в семь рядов; юбок на цыганочке было побольше, чем у бабки, но все новые, узорчатые, пышные, смешливые, как и их обладательница. Цыган напевал что-то сквозь зубы, рассеянно поглядывая по сторонам, цыганочка то и дело поглядывала в маленькое зеркальце, привязанное к поясу лентой. Кажется, она сама себе очень нравилась.
Семейство это ещё час назад смущало народ в соседнем городке, предлагая сомнительные услуги, как-то: гадание на картах и по руке, снятие порчи и подобную чепуху. Цыган ещё и приторговывал лентами и прочими безделушками, повесив себе лоток на шею, как заправский коробейник, и певучим голосом наговаривая, заговаривая зевак подойти и глянуть на товар. Подходить-то подходили, но покупали мало, и Вайда на горсть медяков, что ему накидали в лоток, смотрел едва ли не с отвращением.
У бабки дело шло бойко: она продала с десяток флаконов снадобья от зубной боли (кто знает, что там на самом деле в них было налито!), успела погадать дюжине судомоек, кухарок и прочих особ низкого сословия, жаждущих знать, когда же и на их залитом помоями пути повстречается прекрасный принц. Прекрасных принцев, надо полагать, на всех бы не хватило, так что бабка-цыганка предрекала им вельмож и прочих важных господ. Бабёнки млели и верили.
Цыганочку к делу не пустили (берегли), она сидела в кибитке, с завистью поглядывая на то, что происходит вокруг, и иногда отвечая лукавыми улыбками и притворно смущёнными взглядами на погляд проходящих мимо франтов.
К вечеру сочли барыши, результат, даже и с бабкиным заработком, вышел неутешительный. Старуха крякнула, отсчитала несколько монет и отдала их внуку, остальные припрятала в кошель, что висел у неё на поясе.
— Сходи в лавку, — распорядилась она, — прикупи снеди на дорогу, а заодно выведай, нет ли поблизости богатеев каких.
Вайда отправился в лавку, посвистывая и подкидывая медяки на ладони. Он ещё не растерял оптимизма юности. Лавочник встретил его с подозрением — знаем, мол, вас, цыган: так и норовят что-нибудь украсть! — но Вайда скоро расположил его к себе шутками-прибаутками, а больше тем, что сразу же выложил деньги на прилавок.
— А что, дядька, — по-свойски обратился к нему Вайда, — в городе вашем-то богачей нет совсем? Одними медяками кидаются.
Лавочник степенно отвечал:
— Богачей в столице искать надобно. У нас городок небольшой, откуда богачам взяться?
В столицу цыганам путь был заказан: вместо документов у них была только репутация, да и то подмоченная, так что в большинство столичных городов их попросту не пускали.
— А вокруг что за люди, что за земли? — продолжал расспрашивать Вайда.
Лавочник пригнулся к прилавку, поманил к себе цыгана, будто хотел поведать какую-то страшную тайну. Тот наклонился.
— К западу, говорят, лежат земли, прозванные Серой Башней, — свистящим шёпотом сообщил лавочник.
— Королевство?
— Земли, — со значением повторил лавочник, как будто в этом слове была сокрыта вся соль или суть. — Говорят, что ими владеет колдун.
Цыган недоверчиво выгнул брови, а лавочник прежним свистящим шёпотом стал ему рассказывать, как столько-то лет назад мимо проходил отряд рыцарей, посланный из какого-то там королевства, чтобы вызволить из плена колдуна какого-то там зачарованного принца, однако обратно они не вернулись, стало быть — сгинули на тех землях. Доверия рассказ не вызывал. Колдуны не так-то часто попадались, на самом-то деле, всё больше шарлатаны, уж кому, как ни цыганам знать!
Старуха-цыганка, когда внук пересказал ей историю, долго попыхивала трубкой, размышляя, потом изрекла:
— В Серую Башню и отправимся. У меня нос чешется, барыши чует.
— А колдун как же, бабушка? — с трепетом спросила Ружа, немало этой байкой перепуганная.
— Сколько на белом свете прожила, — проворчала бабка, — а ещё ни одного не встречала. Извелось волшебство не один век назад!
Вайда в колдунов не верил, но история ему понравилась: вот если бы на самом деле был зачарованный принц и они бы его вызволили, сколько бы золота им отвалили принцевы родители!
— А куда ж тогда рыцари делись? — допытывалась дотошная Ружа.
— Рыцари? Гм… — ненадолго задумалась бабка. — Верно, другой дорогой вернулись. Мало ли дорог на свете!
— А может, сеча была и полегли все? — подхватил Вайда, и глаза его разгорелись. — Вот бы на то поле брани набрести: сколько там, верно, сокровищ осталось! Рыцарские доспехи, я слышал, всегда драгоценностями да золотом украшены.
— Ну, полно, — оборвала его старуха-цыганка. — Узнал, какая дорога на те земли ведёт?
Вайда кивнул, и вот кибитка уже потащилась на юго-запад…
Они как-то сразу поняли, что въехали на земли Серой Башни. Будто переступили какой-то невидимый порог, и тут же повеяло в лицо чем-то тёплым и… не от мира сего. Даже старуха, умудрённая жизнью, и то засомневалась: на чары похоже. Внуки ничего не заметили, восхищённые расстилавшимися вокруг лугами да полями. Цыганам в городах всегда тесно, им подавай простор да волю! Даже лошадки приободрились и зацокали копытами с таким норовом, словно кому напоказ.
На холме приостановились. Внизу была деревня, большая, богатая, если судить по внешнему виду: таких добротных домов и крепких хозяйств во всего лишь деревнях цыганам ещё видеть не приходилось. Чтобы попасть в деревню, нужно было проехать мимо высокой башни из серого камня — другой дороги не было, — по ней, видно, эти земли и назвали. Старуха-цыганка стегнула лошадок, и они потащили кибитку выше на холм. Башня казалась обжитой.
— У хозяев спросим, который из домов — набольшего, — сказала старуха. «Набольшими» цыгане звали господ. К ним прежде следовало идти на поклон и просить разрешения поселиться на время в деревне.
Любопытный Вайда вытянул шею, разглядывая подворье. Башня была окружена невысокой, но справной изгородью, однако бóльшая часть земли была не возделана — сплошные травы, вероятно, оставлено для лошадей, храп которых чуткое ухо цыгана сразу уловило: доносился от башни. По двору хлопотала девушка с фантастически длинной косой, перевязанной небрежно ленточкой. Ружа толкнула брата под бок, тот приосанился, пригладил кудри, затянул покрепче пояс. Обхаживать девиц, дабы выудить полезную информацию, — это по его части.
Бабка-цыганка остановила повозку, Вайда выскочил, прихватил с собой лоток, щедро присыпав туда всякой всячиной из мешка, и подошёл к изгороди. Ружа вылезла следом, неся большой бубен (в него откладывали выбранные для покупки вещи и туда же потом сыпали монеты). Старуха осталась сидеть в повозке.