Эмбер был настроен благодушно. Пока.
— Раз уж надумали тут жить, то вам местные деньги нужны, — ровно сказал он, разглядывая сапфировое ожерелье и прикидывая, как оно будет смотреться на шее юноши; прикинуть не удалось, поэтому он просто надел его на шею Голденхарту и посмотрел. Менестрель довольно раскраснелся.
— Взвесить бы надобно, — процедил багровый от гнева Вайда. То, что бабка дураком обозвала, его вообще из себя вывело.
Эмбер взялся за бубен, примериваясь к весу, покрутил глазами в стороны, подсчитывая, и спросил у бабки-цыганки:
— Медь? Серебро? Золото?
— Всего понемногу, что тут в ходу, — ответила та. — Чтобы на недельку али две хватило.
Дракон кивнул и пошёл в башню за деньгами.
— Сердитый твой хозяин-то? — спросила старуха у менестреля, когда Эмбер отошёл на порядочное расстояние.
— Бывает, и сердится, — с улыбкой ответил Голденхарт.
— Набольшего-то дом нам искать не придётся, верно? — прищурившись, спросила она.
Юноша только опять улыбнулся, и старуха-цыганка поняла, что не ошиблась: перед ними был хозяин этих земель, тот самый, о котором шептались в городе. Или хозяева? Насчёт менестреля у неё тоже сомнения имелись.
Вернулся Эмбервинг, принёс и перекинул через изгородь три увесистых мешка: самый большой — с медью, чуть поменьше — с серебром, самый маленький — с золотом, — и один пустой.
— Пересчитать бы надобно, — важно сказал Вайда, но бабка опять так на него зыркнула, что он без лишних возражений забрал все три мешка и пересыпал в четвёртый выбранные Драконом драгоценности.
Эмбер свой мешок возле ног поставил, помолчал немного — для солидности — и сказал:
— Что ж, остановиться в деревне вам никто не запрещает. Однако же помнить следует: будете людям голову морочить или воровать… пеняйте на себя. К старосте прежде зайдите, скажите, что в Серой Башне были, он вам отрядит место под… хм, шатёр?..
Вайда, было, для красного словца хотел поклясться, что ворованных вещей в их руках — солнце свидетель! — никогда не бывало, но взгляд Дракона его так пригвоздил, что он опять и рта открыть не смог, куда уж там врать! Цыгане да не воровать? Легче поверить, что лошадки летать научатся.
Дракон кивнул на прощание, поднял мешок с золотом и пошёл в башню, прихватив за собой и менестреля.
— Хорошенькие оба, — мечтательно сказала цыганочка, пряча данную ей менестрелем серебряную монету в лиф платья.
— Экой грубиян, — фыркнул Вайда. — Что с ним вообще разговаривать? Пошли лучше к тутошнему большаку.
— Да это и был их большак, болван ты такой! — не удержалась от крепкого словца старуха-цыганка. — Тот, про кого в городе болтали.
— Колдун-то? — усмехнулся цыган.
— Кто его знает, — поёжилась бабка-цыганка и закуталась в шаль, будто её бил озноб, а после стегнула лошадок, и кибитка покатила к деревне.
Дракон менестреля пожурил всё-таки, что уговор нарушил — отошёл от башни дальше, чем на десять шагов, но сердиться не стал: прежде нужно было отнести купленное у цыган золото в сокровищницу.
— А как ты вообще узнал об этом? — догадался спросить Голденхарт.
— Узнал и всё, — уклончиво ответил Эмбер.
Спрашивать дракона о чарах — всё равно что спросить у рыбы, откуда она плавать умеет.
В сокровищницу Дракон снёс всё, кроме сапфирового ожерелья (прежде надел на шею менестрелю), долго возился там, пристраивая вещички в одному ему известном порядке к прочим драгоценностям. Юноша ждал внизу, во-первых, потому что пора было и отобедать, а во-вторых, потому что не терпелось повязать на волосы Эмбервинга новую ленту. Когда Дракон вернулся из сокровищницы, Голденхарт усадил его на скамью, поворотил к себе спиной и ленту на волосы приладил. Смотрелось очень хорошо. Мужчина этому подарочку даже растрогался и заключил юношу в такие крепкие объятья, что тот потом полдня отдышаться не мог.
Ночью же, когда менестрель сбросил одежду, чтобы они приступили к таинству, известному людям с самого начала времён, Дракон долго любовался им, а заодно и ожерельем: массивное, оно подчёркивало хрупкость ключиц и изящество шеи юноши.
Цыгане между тем расположились в деревне, но отчего-то дело не ладилось: не барыши, а шиши! Крестьяне приняли их хоть и радушно, но пользоваться их услугами не спешили. Они с удовольствием приходили на представления, которые устраивали внуки: Ружа танцевала с шалью, Вайда пел, наигрывая на гитаре, крестьяне охотно сыпали медяками. Иногда подбрасывали и серебро. Песни тут любили, Вайду звали «цыганчиком-менестрелем» и зазывали спеть ту или иную песню в трактире, угощали щедро.
А вот у бабки-цыганки дела на лад не шли. Гадать приходилось много: любопытные молодухи просили поворожить насчёт женихов или благополучных родов. Но ни снадобья от немочи, ни обереги от нечисти не покупали. Напрасно старуха стращала крестьян мором, порчей, лихоманками и прочей бесовщиной. Крестьяне улыбались только, кажется, снисходительно, и изредка кто-нибудь говорил:
— Ну, бабка, откуда ж тут бесам взяться? Они разбежались давно.
Или:
— Да отчего коровам дохнуть-то? Они на нас не в обиде.
В общем, наблюдалось у крестьян какое-то равнодушие к собственной судьбе. Или грядущее не страшило отчего-то.
Цыгане не знали, разумеется, что не было мора на скотину, потому что чары, довлеющие над Серой Башней, эту землю защищают, а нечисти не водилось по вполне понятным причинам: кто бы посмел к дракону сунуться!
Вайде же всё не давали покоя те слухи, что он в городе слышал, так что, как случай представился (а они как раз всем семейством в трактире обедали), спросил:
— А что, говорят-то, будто хозяин ваш — колдун?
Старый трактирщик, который теперь от дел отошёл, но всё равно каждый вечер исправно в трактире сидел, с посетителями лясы точа да за зятем приглядывая, важно ответил:
— А может, и колдун.
Цыган приободрился и дальше стал спрашивать:
— И будто какого-то принца зачаровал?
— А может, и принц, — тем же тоном ответил трактирщик.
Прочие посетители притихли и стали прислушиваться к заведённому разговору. Он обещал быть интересным: уж больно лукаво трактирщик на крестьян поглядывал, верно, выдумал учинить какую-нибудь штуку.
— И будто рыцари, что его выручить пришли, все головы сложили?
— А может, и рыцари.
Вайда разволновался, поёрзал на стуле. Старый трактирщик же сощурил подслеповатые глаза и спросил:
— Этого-то в башне видел? (Вайда кивнул.) А другого? (Цыган снова кивнул.) Вот! Тот-то и оно, — ухмыльнулся трактирщик. — Держит его, бедного, в башне. Чары на нём такие, что и шагу от той башни сделать не может…
Цыган слушал, а сам вдруг припомнил тот разговор о «десяти шагах», что невольно подслушал у изгороди. Не врёт, значит, трактирщик!
— А что же, нельзя заклятье разве снять? — с тревогой спросил Вайда.
Дочка трактирщика на отца недовольно шикнула (вон что удумал!), но тот решил над цыганом подшутить.
— Можно-то можно, — кивнул он и подмигнул слушавшей его публике. — Башня изгородью обнесена, видел? Ежели восемнадцатое звено сломать, да оттуда вывести, да сюда привести, да вот на этот самый стол, — тут трактирщик хлопнул по столешнице ладонью, — усадить, то и чарам конец. Стол-то из тысячелетнего древа срублен, а тысячелетние деревья такой силой обладают, что им любые чары подвластны.
— Стой! — крикнула бабка внуку, но Вайда уже выскочил из трактира, загоревшись идеей спасти «зачарованного принца».
Крестьяне разом расхохотались. Цыганка посмотрела на них укоризненно, а старый трактирщик сказал:
— Да ты не волнуйся, мамаша. Раз уж взялись тут жить, пора и с хозяином нашим взаправду познакомиться. Чтобы не искали больше колдунов да лихоманок.
— Кто ж ваш хозяин-то? — с тревогой спросила она.
— Увидишь, — усмехнулся трактирщик.
В то, что цыган преуспеет, старик не верил. Думал, что попадётся с поличным, а Дракон не преминёт его пугнуть: ему такие фокусы нравились. Крестьяне заказали себе ещё выпивки и стали ждать, когда дверь распахнётся, чтобы встретить непременно перепуганного выходкой Дракона цыгана дружным смехом.