Вайда между тем уже бродил возле изгороди, размышляя, с какой стороны ему отсчитывать это самое «восемнадцатое звено». Потом решил, что и любое сойдёт, и уцепился за первое попавшееся и стал его выворачивать из изгороди. Менестрель, который грелся на солнышке в ожидание завтрака (готовил Эмбер), увидев это, ужаснулся и подскочил к изгороди с испуганным возгласом:
— Ты что это выдумал — чужие заборы ломать!
— Ничего, ничего, — сквозь зубы бормотал Вайда, пыхтя от напряжения, — я тебя вызволю, погодь только маленько.
Голденхарт беспокойно оглянулся на башню, гадая, что Дракон сделает с цыганом за порчу чужого имущества. Изгородь дрогнула, крякнула и, когда звено вылетело, посыпалась, как карточный домик или домино, сикось-накось, распугивая кузнечиков и бабочек, которые так и брызнули во все стороны. Менестрель охнул, прижимая ладонь к виску:
— Что ж ты наделал-то!
Эмбер, который услышал чудовищный хруст, а всё больше потому что «менестрелеметр» сработал, уже показался в дверях башни.
Вайда зашвырнул звено на луг и схватил юношу за руку:
— Идём!
Голденхарт опешил поначалу, потом попытался выдернуть руку:
— Пусти!
— Да ты не бойся, я тебя от колдуна избавлю, — пообещал цыган и, видя, что менестрель упрямится, подхватил его на руки и бегом побежал обратно в деревню, пыхтя и сопя, поскольку тащить юношу было, откровенно говоря, тяжеловато.
— Поставь… поставь… — ужаснулся менестрель. — Да что ж ты делаешь-то! Эмбер же тебе голову снимет!
Дракон обомлел от такой наглости. Сломанный забор — это одно, а вот украденный менестрель — это уже дело серьёзное. А ведь предупреждал же насчёт воровства…
Заминка его дала цыгану фору, и когда Дракон ринулся следом, оборотившись, конечно же, и чтобы быстрее управиться, и чтобы настращать — неповадно чтобы было! — то Вайда уже скатился по холму в деревню и лупил без оглядки к трактиру. И хорошо, что без оглядки: сзади вихрем летело, рассыпаясь искрами, золотое сияние, в котором угадывался дракон.
В трактире шум услышали и приготовились, но… Вайда вернулся не один, а с менестрелем в охапке. Крестьяне притихли и уставились на них. Цыган важно дотащил причитающего юношу до стола и усадил его в центр «тысячелетней столешницы», как торт водружают в разгар празднества. Должно было что-нибудь произойти, так Вайда думал, но ничего не произошло, менестрель только глазами хлопал. Крестьяне переглянулись и в голос расхохотались.
— Вы что удумали — Эмбера сердить? — Голденхарту было не до смеха. Он беспокойно огляделся, чувствуя, как всё тело пробирает жгучая дрожь, будто изнутри собираются прорасти колючие побеги хмеля, и вдруг сообразил, отчего это: так он чувствовал гнев Дракона или вообще его приближение.
— Пошутили маленько, — возразил старый трактирщик, — а то ведь ты сюда давно уже не заглядывал, господин менестрель. Соскучились мы по твоим песням.
— Менестрель? — тупо повторил Вайда.
До него начало доходить, что крестьяне его надули, но рассердиться он не успел. В трактир будто смерч ударил: загудели стены, затрещали доски, зазвенели стёкла, даже земля под ногами (пол в трактире был утрамбованный земляной) заходила, как при землетрясении, с полок полетела, разбиваясь, глиняная посуда, а потом послышался такой рёв или рык, что все невольно уши зажали.
Вайда рванул дверь, чтобы взглянуть, что такое на улице творится, но тут же обмер: за дверью ничего не было, сплошное золотое сияние, в котором… вдруг повернулся и взглянул на него огромный драконий глаз с зрачком-чёрточкой. Цыган в страхе захлопнул дверь, прижимаясь к ней спиной, обвёл безумным взглядом трактир. Крестьяне испуганными не казались, точно сюда каждый день всякие разные чудовища заглядывали, а вот Голденхарт явно был напуган: лицо его переменилось, и он сжал одежду поверх груди, будто сердце прихватило.
На улице между тем всё стихло. Крестьяне вытащили пальцы из ушей, трактирщица, вполголоса костеря шутника-папашу, стала подбирать осколки разбитых кувшинов. В это время дверь дёрнулась, открываемая кем-то снаружи. Вайда от двери отскочил, выхватывая из-за пазухи нож, и приготовился к чему угодно, тяжело дыша и не замечая знаков, подаваемых ему бабкой-цыганкой: уймись, мол.
Вошёл Дракон, вернее, сначала в трактир вплыло золотое сияние, рассыпаясь вокруг ручейками золотых искр, и потянулось к столу, на котором сидел менестрель. Добравшись до стола, оно окутало лодыжки менестреля, свиваясь вокруг них, как кот клубком свивается на коленях любимого хозяина, и засияло. А после уже вошёл Дракон. Чешуйки на лице он прятать не стал, глаза тоже были драконьи, в общем, вид у него был впечатляющий. Он окинул взглядом трактир, вполглаза глянул на застывшего в оборонительной позе цыгана и, проронив: «Не советую и пытаться, приятель», — прошёл к столу. Его интересовал исключительно менестрель и его благополучие.
— Эмбер, — тревожно сказал Голденхарт, — пошутили люди просто, не серчай.
Дракон пригвоздил каждого из присутствующих взглядом, те не смутились и стали вперебой рассказывать, что цыган сам виноват: рассказывал им байку про колдуна в Серой Башне, вот они и решили ему наглядно, так сказать, продемонстрировать, что в Серой Башне хозяин. Эмбер поморщился.
— Идём домой, обед простынет, — сказал он менестрелю и, взяв его за талию, ссадил со стола. Юноша придержался за его шею.
— Натворили, так и разгребайте, — сказал Дракон перед уходом, — назавтра пришлите плотников, чтобы изгородь чинили, которую этот олух, — кивнул он в сторону цыгана, — разломал.
Старуха-цыганка между тем отняла нож у внука, поглядывая на крестьян. Видно было, что хозяев своих те любили: смотрели на них с обожанием, любовались такой красивой парой…
Но когда дверь за Драконом и менестрелем закрылась, лица у крестьян сразу посуровели. Понизив голос, стали переговариваться:
— И ведь ничуть за десять лет не изменился.
— Чары драконьи.
— Жутко делается, когда смотришь…
Цыганка попыталась выяснить, что тут к чему, и ей рассказали, что менестрель — из людей, но они с Драконом пропали на целых десять лет, в башне или ещё где, а потом вернулись, вот только менестрель ничуть не изменился, будто даже моложе и краше стал. Кто-то припомнил, что менестрель болел тогда тяжко.
— Хороший господинчик, жалко его, — говорили крестьяне, — а уж Дракон за него так и вовсе на всё готов.
— Что ж вы меня надули! — запоздало возмутился Вайда, не вслушиваясь, так что и бабке дослушать не удалось.
— Проще чем объяснять да доказывать, — сказал старый трактирщик. — Теперь знаешь, что к чему. А в башню не суйся. Не любит господин дракон, когда на его сокровища зарятся.
— Да кто… — начал Вайда и вдруг сообразил, что пуще золота Дракон стережёт именно этого зачарованного принца (или не принца).
Дракон на крестьян ничуть не сердился. Наутро, когда пришли плотники чинить изгородь, разговаривал с ними приветливо. Менестрель валялся на стогу сена, поглядывая по сторонам. К нему юркнула цыганочка, пришедшая извиняться за брата и принесшая подарочков обоим господам из запасников бабки. Дракон на неё внимания не обратил — дитя сущее, тревожиться не о чем, прогонять незачем, пусть развлечёт юношу болтовнёй.
Голденхарт ей улыбнулся. Ружа раскраснелась и повторила свои извинения, которые до этого Дракону наговаривала. Юноша только головой мотнул.
— А ведь дракон настоящий, — округлив губки, прошептала цыганочка менестрелю на ухо.
— Настоящий, — заулыбался Голденхарт. — Что, напугалась вчера?
— Страсть как перепугалась! — созналась она, дёргая менестреля за руку. — А вдруг съест?!
— Эмбер людей не ест, — возразил менестрель и с рассеянной улыбкой посмотрел в сторону изгороди, припоминая, как и сам в первое время выискивал в башне человеческие останки.