Схема была простой. Ублюдки забирали воспитанника из приюта и проводили своеобразные смотрины – знакомили с самыми разными людьми. Меня тоже знакомили, и не раз. Моя задача состояла в том, чтобы понравиться толстым кошелькам с лоснящимися лицами и сальными взглядами, чтобы те захотели меня купить. Вот только понравиться я не пыталась и делала все возможное, чтобы отвадить от себя всякий шлак: грубила, дралась и сбегала. В ответ получала сполна, но жить с синяками и ссадинами казалось лучше, чем сдохнуть в канаве.
Так, не сумев обуздать, меня отправляли к другому смотрителю, более опытному, «способному вразумить». За два года их сменилось трое, появился четвертый. Эти транзиты совершались незаконно, в обход официальных бумаг. Но кого это волновало? Уж точно не меня. Если задача опекунов-садистов заключалась в том, чтобы реализовать товар, пока он юн, свеж и востребован, то моя – выжить в хитросплетениях преступной сети. А законом этого не достичь.
Когда принимаешь простые истины, жить становится проще.
В новом доме я также получала порцию травм: чтобы не смела повторять сумасбродств. Лица не трогали, только тело и пустеющую с каждым ударом душу. Так, голодом и холодом, дрессировали стать покладистой.
Меня прозвали проблемным товаром и постоянно грозились сдать в бордель. Тоже мне устрашение. Однако на каждый проблемный товар найдется свой проблемный покупатель: это тот, у которого не все в порядке с головой. И такой нашелся для меня.
Подслушав разговор подельников, мне действительно стало страшно. Я осознала, что встречаться с ним не хочу, не говоря уже о том, чтобы оказаться у покупателя в рабстве. И даже имя его пугало: называли его «Арлекин».
С вечера мне набрали ванну и бросили черное платье из крошечного отрезка ткани.
— Если не хочешь, чтобы помогли, сделай это сама. – Так велел Инспектор – человек, приставленный за мной приглядывать. «Инспектор» было его прозвищем, настоящего имени я не знала. Здесь никого не называли по имени, и даже мне придумали кличку.
— Джэнан[2], – обращались ко мне, намекая на строптивую душу. – Не слышу.
— Я поняла.
Исчерпывающий аргумент, так что ванну я приняла. Она стояла здесь же, в хижине. Меня редко допускали в общий дом, но, если длительное время вела себя «правильно», позволяли ночевать в тепле, подпуская к костру, как побитую собаку. Проблема в том, что такой я была не частно, а потому неделями проживала в сарае.
Вместе с тем меня не связывали, но перед ответственными выходами в свет одурманивали, наученные опытом во избежание проблем. Сперва это происходило непосредственно перед встречей, за час до выезда с территории тюрьмы, однако с какого-то момента я начала замечать, что на утро, в день «смотрин», чувствую себя неважно, сонной и апатичной. Вывод напрашивался один: они изменили свой подход и стали подмешивать вещество в еду с вечера, вероятно, чтобы снизить мою активность.
Осознавая все это, я знала, что сбежать могу в определенное время: в промежутке между пробуждением, после получения завтрака, и приемом еды в обед. В этот временной отрезок меня оставляли в покое, предоставляя самой себе. Либо после обеда до вечернего одурманивания. Затем за мной придут и посадят в машину. Однако во второй половине дня сбежать сложнее, так как, чем ближе час икс, тем беспокойнее становилась охрана.
Я поднялась. Мысли прояснились, но голова по-прежнему кружилась, поэтому, встав, некоторое время приходила в себя. Его у меня немного: подумав об этом, на дрожащих ногах я прошла вперед.
Ступни касались деревянного пола, когда я вышла в соседнюю комнату. Она была просторной и еще более холодной. В этой половине не было обогревателя, а через щели и прорези на стенах просачивался утренний свет.
Внезапно я остановилась и посмотрела в сторону. В том направлении находилась еще одна маленькая комната, обычно закрытая. Сейчас за открытой дверью я увидела ребенка.
«Меня затравили настолько, что теперь мне мерещатся дети?»
Такого быть не могло. Нет, меня могли накачать чем-угодно, но детей здесь быть не могло. К опекунам попадали и другие подростки, но их держали не здесь, а в доме: новеньким не позволяли пересекаться с таким испорченным подопечным, как я, который подавал плохой пример. Их были единицы, у опекунов-преступников имелся свой лимит, и, как правило, надолго они здесь не задерживались: их быстро пристраивали.