Ани втянул воздух, как сигаретный дым, выпустил облачко пара обратно в серый московский туман и сказал:
— Я ехал на работу и всё думал об этом твоём роботе. И о твоём школьном психологе. И вспомнил, что у меня есть друг детства, который работает как раз школьным психологом. Да, у богатых в школах — живые люди.
— Какой живой человек выдержит работать в школе?
— И не говори! Но им много платят. Так вот, я попросил его совета, как управиться с сестрой-подростком. Рассказал и о роботе из Макдональдса. А у него, оказывается, при школе есть актёрская студия. Можно тебя устроить, хочешь? Говорит, весьма перспективно.
Катя задумалась.
— Спасибо, нет. Пока нет.
— Ты больше не хочешь стать актрисой?
— Не хочу быть под твоим присмотром.
Ани ничего не ответил, и Кате показалось это странным. Обычно он не стеснялся зудеть по полчаса, подбирая то одни слова, то другие. Будто её голова была комнатой, а он задвигал в неё один пыльный диван за другим. А тут замолчал, словно человек, стоящий у огромного строительного робота с голосовым управлением, в страхе ляпнуть что-то не то.
И воскресным утром, когда Катя вытащила в коридор сумку с вещами, он посмотрел на неё обеспокоенно, но кивнул.
— Школьного психолога с собой берёшь?
Школьный психолог был роботом в виде кошки. С ним можно было общаться на трудные темы. Информация обрабатывалась где-то на серверах Министерства образования.
— Ага. Я ему обрезала доступ, чтобы не выдал, где я теперь живу.
— Разумно, что скажешь, — кивнул Ани.
— Это не сарказм?
— Нет. Рад за тебя. Самозащита — полезный навык, верно?
Катя, привыкшая огрызаться, не знала, что сказать.
— Почему ты меня не останавливаешь?
— А смысл? Дома мне тебя не удержать. Ты уйдёшь, куда захочешь. Работу ты не бросаешь. А в остальном… Как мне тебя останавливать, когда ты не знаешь, что делаешь? Ты же не решила, что собираешься делать в этой жизни.
— Нет, решила! — вспылила Катя.
— Да? И что же?
— Жить не так, как ты.
Ани ничего не ответил, только хмуро кивнул. Когда Катя захлопнула за собой входную дверь, он дошёл до своей комнаты и упал в постель. Вчера вечером он таки удержался от того, чтобы принять таблетку, и в результате заснул только под утро, когда ночное небо цвета жиденького кофе в стеклянном стакане сменило цвет на утренний свинцовый. Он чувствовал себя омерзительно: не было ни гордости, которую должен испытывать человек, оседлавший зависимость, ни чувства того, что он на правильном пути, — только песок в глазах, сонливость и усталость.
Он попытался сосредоточиться на хорошем: вот синдром отмены пройдёт, он выспится без таблеток, он станет бодрее и… радости не прибавилось. Он будет сидеть, смотреть в экран, рисовать схемы для ИИ, тревожиться, читать отчёты ИИ, тревожиться, выставлять баллы, сводить таблицы и ещё тревожиться.
«Жить не так, как ты», — сказала Катя.
Пожалуй, сегодня утром Ани хотел того же.
Капля лимонного сока
— Дыхание, говорите?
Сокращённо Кей улыбнулся. Они сидели в ресторанчике, на веранде. Когда Кей пригласил её поужинать, Анна решила, что он будет выспрашивать у неё версии произошедшего. Но Кей попросил её рассказывать что угодно. Нужное он выберет сам. Поэтому она рассказала про призрака, который бродит по отелю и переключает телевизоры в холлах на одну и ту же программу. И про то, как вентиляция отеля делает его похожим на мерно дышащего гиганта.
Анна вздохнула, оглядела стол и добавила:
— Думала, приеду — и буду жрать и жрать всякую интересную еду. А здесь так жарко… Я не понимаю. Во-первых, почему никто не вызовет сисадмина? Компьютеры, управляющие зданием, явно неисправны. Во-вторых, почему полиция не обыщет отель, если уж появилась связь между этим зданием и преступлением?
— Увы, в Азии не всё так просто. Обыск отеля — это шумиха. Владельцам это не нужно. А поскольку они влиятельные люди, то даже если в отеле найдут труп, они сделают так, что его найдут тихо. Труп встанет, поклонится, сложив руки лодочкой у груди, попятится к выходу и переляжет в другое место. К тому же все здесь стараются сохранить лицо. Если вы остановитесь на шоссе и будете спрашивать дорогу у местного, он никогда не скажет вам, что не знает дороги. Будет мямлить что-нибудь путаное, улыбаться во весь рот, но никогда не сознается.
— Это ещё почему?
— Потому что иначе он потеряет лицо. Такая национальная черта.
— Как странно.