— Поняла.
Тупая, тянущая головная боль внезапно сменяется от раздражающей к сокрушительной, менее чем за десять секунд, и я закрываю глаза, массируя виски.
— Кажется, у нас мало времени, Аарон, — говорю с закрытыми глазами. — Нам нужно поторопится. — Я распахиваю дверь, выпрыгиваю и смотрю в окно на Аарона. Он продолжает сидеть в машине. — Чего ты ждешь? Пойдем.
***
Я наступаю на коврик с торшером перед дверью квартиры Джона, и он издает вопль ужаса.
Немного рановато для Хэллоуина, не так ли? Или, наверное, мистер Хилкрест слишком поздно уносит коврик обратно. Кто знает?
— Джон не готов уйти, как Рози, — шепчет Аарон. — Так что не думаю, что он успокоится, когда увидит нас, независимо от того, на кого похожи.
— Откуда ты знаешь, что он не готов? Я думала, мы не умеем читать мысли?
— Технически. Но примерно за час до их смерти мы получаем ощущение их эмоционального состояния, если не позволяем нашим собственным эмоциям встать на пути. Благодаря этому мы лучше можем понять, с чем мы имеем дело. О, и, если думают что-то, смотря на нас, мы можем услышать это, словно они говорят вслух.
— О, — говорю я. Это объясняет, почему я услышала голос Рози в своей голове в ту первую ночь. — Ты научишь меня этому трюку? Как почувствовать эмоции?
— Да, конечно. Но всего понемногу. — Он хватает меня за руку и держит обеими руками. — Во-первых, мы должны стать невидимыми для Джона. Если он увидит нас сейчас, то запаникует. Мы же не хотим этого, правда?
Аарон рассказывает, как стать невидимым для почти мертвых, и когда он держит меня за руку, я могу это сделать. Это намного легче, чем было сегодня утром, и поэтому прохожу через дверь. Я даже не колеблюсь, когда мы вместе входим в закрытую дверь квартиры. И не встречаю никакого сопротивления, словно иду сквозь прохладную завесу дыма.
Вонь пролитого пива и несвежих сигарет одурманивает с другой стороны. Аарон ведет меня по узкому коридору, и мы проходим мимо крошечной кухоньки с грязной посудой, сложенной на каждой кухонном столике. Один взгляд на захламленную гостиную — груды грязного белья, старые газеты, всевозможные праздничные украшения и пустые коробки из-под еды — и могу предположить, что Джон не пытался получить фору на Хэллоуин в этом году со своим ковриком. Этот ковер, вероятно, пролежал там в течение многих лет.
Мистер Хилкрест сидит в центре беспорядка, раскачиваясь взад и вперед на той же розовой кушетке, которую я видела в своем видении на циферблате. Та же рука сжимает его грудь, и та же гримаса искажает его лицо. Свет его души почти так же тускл, как и мой, когда не разделяю яркость Аарона.
Рука об руку мы с Аароном входим в комнату, как Гензель и Гретель в темный и страшный лес. Мы останавливаемся перед Джоном и закрываем телевизор, но ему все равно. Он не видит нас.
На столе рядом с ним стоит фотография в рамке: женщина обнимает смеющегося малыша. У них глаза Джона; близко посаженные и темно-карие. На столе перед картиной стоит кремовый телефон с длинным вьющимся шнуром.
Джон шипит сквозь зубы и трет грудь сжатым кулаком. Другой рукой тянется к телефону, но потом останавливается. Он недоверчиво смотрит на телефон, затем убирает руку обратно на колени.
— Почему он никому не звонит? — Я спрашиваю Аарона.
— Кто знает? — Аарон пожимает плечами. — Может быть, он думает, что у него несварение желудка и оно само пройдет.
Я хочу взять телефон и набрать 911 для него. Моя рука поднимается вперед, но Аарон останавливает, шлепая меня по ней.
— Это запрещено, Либби. Даже если бы ты могла позвонить, они бы не успели. Эту смерть невозможно изменить, — говорит он. — Все запланировано. Его время пришло. Мы должны отпустить его. Это наша работа.
— Господи! — Моя рука опускается на бок. — Ненавижу это!
— Давай это обсудим.
Я помню время, когда я называла Аарона сверхъестественным и всемогущим. Тогда он насмехался надо мной, но теперь, когда стоим перед Джоном — наблюдая, как он борется и как умирает — я понимаю, почему. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой беспомощной.
— И мы ничем не можем ему помочь? — спрашиваю я.
— Ну, мы можем сделать это.
Аарон кладет свободную руку на плечо Джона, и тот перестает потирать грудь кулаком и улыбается. Его плечи поникли, веки закрылись на половину, и он повалился на сиденье, словно пьяный.
— Что ты с ним сделал? — спрашиваю я.
— Просто расслабил. Ты должна помнить. Я сделал так с тобой в библиотеке. — Он улыбается мне через плечо. — Ты сказала мне никогда больше этого не делать.
Бегаю взглядом между Аароном и Джоном. Слюна стекает с нижней губы Джона и растекается по его испачканной в еде толстовке.