— Я уж думала, мы повольготней спать будем, - новый голос раздался справа из-за занавески, и после оттуда вышла женщина. Лицо в жирных прыщах, потрескавшиеся губы, спутанные волосы цвета соломы. На груди у нее висел голый годовалый карапуз. Когда я опустила глаза, увидела еще двоих, лет трех от силы. Рубашки не скрывали их пола, и я поняла, что все трое мальчики.
— Простите. Я только на ночь. Утром уйду. Мне надо найти телефон, чтобы позвонить. Я не помешаю вам, - очень тихо сказала я своим невыносимо тонким голосом.
— Уйдешь? – из-за той же занавески вывалила еще одна персона. Эта была такой же огромной, как баба, встретившая меня у двери.
— Уйду, - подтвердила я. - Можно от вас позвонить?
— Чего? – прыщавая, ростом пониже, но с такой же мощной грудью, что и две других, уставилась на меня так, словно я заговорила на японском. - Совсем выжила из ума? Раздевайся и корми его, - не дав мне раздеться, перевалила малыша мне, и он заорал.
— Что? Вы куда? – я стояла в полном непонимании.
Теперь уже я боялась не замерзнуть на морозе, а пострадать от этих странных людей, которых людьми можно было назвать только потому, что они имели две руки, две ноги и были прямоходящими.
— Корми, я сказала. Тебя оставили только за этим. У меня молоко вышло все. Он с голоду умрет так! – заорала на меня светловолосая. Вторая, здоровая, как печь, захохотала. На все это представление из-за второй шторины вышли еще трое детей. Эти были постарше. Девочка лет десяти, похожая на свою огромную мать и ту бабу, которая так и не вошла следом за мной. И два мальчика лет пяти.
Я осмотрелась. Две длинные лавки с двух сторон огромного стола в центре, на котором и стояла одна толстая, как батон докторской колбасы, свеча, у стены — печь. Скорее печь и была частью стены. Рядом с печью еще одна занавеска, из-за которой на меня смотрел мужчина постарше того, первого у входа. Этот был не такой чахлый, да и лет ему было побольше. Сильно побольше.
— Раздевайся, убогая, - так и не убрав свою огромную грудь в разрез странного платья, баба выхватила у меня орущего ребенка и потянула за ворот. Потом, переместив младенца под мышку, дернула полы моего зипуна и стащила его. Бросила одёжку на пол и, посмотрев на меня, замерла.
— Это она назло тебе, Марика, – спокойно, с какой-то зверской ухмылкой сказала огромная баба.
— Что назло? Вы что делаете? – попыталась закричать я. Но та, которую назвали Марикой, передала визжащего карапуза своей товарке и налетела на меня, как ястреб. Я думала, она вцепится мне в лицо и опешила. Но тётка принялась развязывать тряпку на моей груди. И я поняла, отчего мне так сжало грудь. Как только она распутала перевязь, крутя меня, как веретено, дышать стало легче.
Толкнула меня на лавку, двумя руками разорвала на груди платье и, выхватив ребенка у своей помощницы, почти бросила его мне на колени.
Одной рукой я придерживала его, второй собирала на голой груди обрывки платья.
— Вы что творите? – я не могла кричать просто от страха. Да и этот чертов тихий голосок даже я слышала едва-едва, не то, что эти…
— Корми, сказала, - Марика была уже пунцовой, как и орущий мальчик на моих руках. Он дрожал от крика, заливался что было сил.
Я подняла на нее глаза, и сердце ушло в пятки. Она стояла надо мной с огромным тесаком. Самодельный нож был черным, с прилипшими к острию остатками какой-то еды.
— Дай ему грудь, не спорь с ней, иначе и правда зарежет. А Фаба тебя свиньям скормит, - спокойно сказал мужик, все еще наблюдающий за происходящим с неизменным пресным рылом.
— Откуда у меня молоко? – попыталась я закричать, но бешеная баба с ножом подскочила, больно толкнула и снова дернула за края оборванного лифа. Грубо взяла голову ребенка и толкнула в мою грудь. Он вцепился в меня так, словно это было единственной возможностью выжить, будто он висел над пропастью, вцепившись в меня.
Мне стало дурно от всего происходящего, но жить хотелось больше, чем спорить с этими животными. Дети играли на полу, словно ничего и не произошло.
В груди что-то тянуло с такой силой, будто ее разрывает.