— Я видела, как ты «прогуливалась» с детьми на руках, видела, что лишнего шага нам сделать не дадут, — я присела рядом на топчан, а потом сняла мягкие кожаные тапочки и легла. Оставалось только одно: прощупывать все варианты, а потом принимать решение. Я почему-то была уверена, что если поговорить с хозяином этого места, все могло получиться, хоть и пробирала дрожь от одного только воспоминания о нем.
Лорд Лаверлакс походил на профессионального борца не только своими габаритами, но и лицом: сложно было прочесть по нему настроение хозяина, его эмоции и уж тем более мысли. Но моя надежда была подпитана той самой нежностью, с какой он обращался с умирающей бывшей королевой.
«Конечно, я никто, и звать меня никак. А она могла быть его любовью или, допустим, сестрой. Но малыш! Коли была бы сестрой, неужели он отдал бы родного племянника в общий «цыплятник»? Да и вообще, странно, что принца оставили в живых. Новый король всегда «подчищает» за собой», — подумала я, засыпая.
Утро началось с завтрака, кормлений, пеленаний и все по кругу. После обеда, к моей великой радости, мы снова вышли во двор. На этот раз мальчишки были без оружия, но опять не сидели без дела. Они нарезали круги вокруг конюшен. Я отметила парнишку лет двенадцати из-за его ярко-оранжевого цвета волос. Рыжина такого оттенка даже на очень коротких волосах всегда похожа на шапку. Примерно за час, благодаря ему, я насчитала шестьдесят кругов.
Мальчиков можно было смело отправлять на любую спортивную Олимпиаду. И не нашлось бы кого-то со стороны, кто мог бы оказаться быстрее и сильнее.
Через неделю я знала почти все упражнения, которыми занимались мальчики — воспитанники. Как-то само собой тело начало отзываться на движение, и я решила разминаться, вместо того, чтобы сидеть на лавке у каменной стены и дремать, как остальные девушки. Приседания, пробежка ровно до того места, где мне навстречу выходил стражник.
На второй неделе я не забегала дальше этой невидимой никому полосы, отметив ее для себя парой незаметных камней. А вот на третьей неделе я начала заступать за границу дозволенного. Была надежда, что я ему уже надоела. Но он заметил, что дальше я и шага не делаю.
Так и получилось. Сначала на метр вперед, потом на полтора, на два. И вот я уже добегаю до вытоптанного мальчишками круга на поляне. Шаг — и я могу к ним присоединиться, влиться в это движение, в котором участвуют не меньше двух сотен человек. Можно, наверно, даже потеряться в нем. Если бы, конечно, не одежда: мальчики бегали с голым торсом.
Осмотревшись, я заметила в одной из конюшен большое окно. Конечно, без стекла. Просто проем, за которым сидели трое мужчин. Они не отводили глаз от парнишек. Наверное, они и давали команду отгонять нас.
Нет, бежать я не планировала. Мне хотелось понять: что и как здесь работает, кто за что отвечает и с кем можно посоветоваться о моем деле. Мне нужны были соратники, союзники, а по максимуму, конечно, друзья. Хоть я и не верила особо в дружбу, но одной тут было слишком невыносимо.
Так прошли две недели. Поляны зазеленели густой сочной травой, кусты стали непроглядными, а деревья подарили тень. Для дальнейшего существования на воздухе для нас построили навесы с ограждениями, а рядом что-то вроде огромного манежа.
Манеж оказался и правда манежем для карапузов, которые только начали ходить и активно ползают. Когда в нем постелили здоровый шерстяной ковер, я даже хмыкнула. Лорд и правда так заботиться о будущем «пушечном мясе»? Или это кто-то из «персонала» такой сердобольный?
Работа женщин, ухаживающих за детьми в манеже, в корне отличалась от нашей: они не сидели вообще. Если бы в моем детском доме так обращались с малышней, я бы предпочла жить там, чем с некоторыми, вроде моей тетки.
Единственное, что меня насторожило: дети из манежа не плакали. Вообще! Они падали, они боролись между собой за безликие погремушки, слаженные из каких-то странных трубок, наполненных чем-то шуршащим. Я отметила, что детские личики меняются в зависимости от настроения. Малыши, пуская слюни, неразборчиво что-то балаболят на понятном только им языке, но не плачут.
Единожды я заметила, как один такой начал складывать маленькие, словно малинка, губы, планируя разреветься, но тут же отвлекся на что-то и продолжил елозить задницей по ковру.
— Почему они не плачут? — спросила я у одной из женщин. Правда, перед тем как перейти к вопросам, я старательно, не меньше часа следила за ними, разнимала или разводила в разные углы, поднимала упавших, помогала завязать тряпичные подгузники или собрать грязное в корзину.