— Ты чего не мигала? — спросила ее Клара.
— Фонарик выпал, — отвечала девушка.
Лес глухо шумел. На земле тонким покровом лежал снег — была мягкая украинская зима.
— Вот и другой, — вдруг произнес Ким и трижды мигнул фонариком. В голом кустарнике мигал слабый огонек. Вскоре послышался скрип снега, треск веток, и Левый (Юра Уколов) предстал перед ними. Он отдал рапорт и сообщил, что парашют его зацепился за ветви деревьев и он повис на нем.
— Вначале я хотел было обрезать стропы, но потом понял — высоко. Стал раскачиваться, пока не достиг ствола дерева. Спустился… — рассказал Юрка.
Затем мужчины, несмотря на протесты девушек, взяли у них рации, и небольшой отряд двинулся в путь. Вскоре они вышли на проселочную дорогу. Ночь была безлунной.
В лагерь пришли под утро — усталые и голодные.
В ЭФИР
Стоит яркий солнечный день. Тает. Воздух чистый-чистый, дышится так легко. Выйдя из землянки, Клара, жмурясь, оглядывает окрестность. Невдалеке виднеются землянки, из труб их вьется голубой дымок, дальше повозки со снаряжением, без лошадей. Двое мужчин пилят дрова. Она тотчас вспоминает события прошедшей ночи. Она в партизанском краю, в резиденции Кима.
Надя еще спит. Холодновато. Надо принести дров и разжечь печурку. Клара накидывает ватник и выходит на поляну. Здесь стоянка отряда. Крутом лес. Она подходит к партизанам, пилившим дрова, здоровается.
— Здравствуй, если не шутишь, — отвечает один из них, продолжая работу. Другой, помоложе, оглядел ее и спрашивает:
— Ты чья?
— Мамина, — смеется в ответ Клара.
Пильщики с недоумением оглядывают незнакомую девушку.
— Правильно, дочка, — говорит тот, кто постарше, и добавляет, обращаясь к товарищу: — Не задавай глупых вопросов.
…И вот резиденция Кима. Она совсем в стороне, в лесу. Постучав, Клара вошла к нему в курень. Он сидел на низенькой скамье у самодельного столика, в сером шерстяном свитере и что-то писал. Увидев ее, улыбнулся, встал, спросил, отдохнула ли она после тяжелой ночи.
— Я очень хорошо отдохнула, — отвечала Клара.
Некоторое время Ким молча смотрел на девушку, как бы изучая ее лицо. Но во взгляде его не было настороженности. Потом спросил:
— Как в Москве?
— В Москве… — повторила Клара и задумалась. — В Москве еще совсем зима, здесь теплее. В Москве… Я даже не знаю, что сказать — последние полгода я вовсе не видела города, была очень напряженная программа. Но перед отлетом я была дома… Стало лучше — и настроение, и с продуктами, особенно после Сталинграда.
— Театры, кино работают?
— Да, конечно! Днем там как раньше, почти как раньше. Много народу на улицах, много военных с погонами.
В дверь постучали.
— Войдите, — крикнул Ким.
Вошла девушка с широкими скулами, в полушубке и валенках с галошами.
— Шура, познакомьтесь — это наша новая радистка Смирная. Для вас она Клара.
Клара встала и протянула руку вошедшей.
— Шура Тимошенко, — представилась та. Затем подошла к печурке и, налив стакан чая, подала его Кларе, достала сахар, хлеб и сало.
— Кушайте, у нас порядок такой. Кто пришел, первое дело — покормить надо. Ведь, наверное, не ели еще? — мягко спросила она.
— Спасибо. Нет, не завтракала.
Шура вышла. Клара с удовольствием выпила горячего чая.
— Как мне называться? Смирная или своим настоящим именем? — спросила она.
— А кто знает, что Клара — ваше настоящее имя? Ну, а если и так, то что? Пусть вас зовут Кларой — к этому имени вы привыкли…
— Да, конечно, — согласилась она, не все еще понимая.
В дверь снова постучали.
— Войдите!
Связной сообщил, что пришел человек от Жоржа.
— Пусть зайдет через минуту, — сказал Ким и, обращаясь уже к Кларе, добавил:
— Подготовьте донесение связного для передачи в Москву. Он дал ей листок бумаги и карандаш.
Вошедший посланец Жоржа — одного из боевиков киевского подполья — сообщил, что за минувшую ночь через Киев прошло два эшелона с танками, по два на каждой платформе, всего двадцать семь платформ.
Кроме того… — и он стал подробно рассказывать о передвижениях войск в Киеве. Это была обычная военная информация о количестве провезенных орудий, прошедших машин с боеприпасами и т. д.