— Ты что читаешь? Нет, покажи, покажи… Так я и знала!..
— Мама, это классика!
— Я знаю, что классика, Мопассан — это классика… Но тебе надо читать другую классику — ту, что проходят в школе. Тургенев, Гончаров.
— Мария Фадеевна говорит, что нельзя ограничиваться школьной программой.
— Правильно, но прежде все-таки… Валя! Куда ты?
— Мама, я иду на танцы.
Далекие тревоги, далекие разговоры…
Июль сорок первого года.
…Валя входит непривычно смущенная, тихая, что-то вертит в руках.
— Мама… Вот мне пришло…
— Что такое? Покажи… Повестка из военкомата?! Недоразумение, не может быть, твой год еще не берут…
— Мамочка… Подожди! Ты успокойся. Не недоразумение. Я сама записалась. Просто на курсы.
— Что?! Отец, останови ее!
К вечеру отец все разведал, успокаивал мать: девушек посылают на курсы в Среднюю Азию — еще более глубокий тыл. Там они пробудут месяца два, а к тому времени война, наверное, кончится.
Затем поспешные ночные сборы — и слезы, наставления впопыхах… Ранним утром все идут в военкомат, оттуда строем на станцию. И странная тишина в домике, как будто из него вынули душу…
Недели через две — письмо и Валечкина фотография. Там снималась. И форма уже военная… Все!
«На память папочке и мамочке от Вали. Помните меня. 25.VIII.1941 года. Во время службы в РККА».
Часов в семь вечера скрипнула калитка, и по утоптанной тропинке кто-то прошел. Хозяйка насторожилась. Но под окном раздался знакомый голос:
— Тетя Галя, вы дома? Это Шура Сакманова.
— Шурочка… — засуетилась хозяйка, прибавляя свету в керосиновой лампе.
— Тетечка Галя, я на секунду. Идемте к нам… Наши собрались… Я за вами побежала. А у вас… — Шура оглядела слабо освещенные стены комнаты с фотографиями, книжную полку до потолка, — а у вас все как раньше… До войны…
— Разве что вещи! — мертво сказала мать.
— Да, конечно… Извините… — Шура опустила глаза. Но во всем ее облике, несмотря на сочувственное выражение лица, ощущалась едва сдерживаемая радость. Война кончилась — она снова дома.
— Хотите, я помогу вам собраться?
Галина Семеновна медленно покачала головой.
— Да посиди минутку хоть… Ну! Два слова. Ведь вместе с ней уходили…
Шура покорно присела, вздохнула, готовясь к тяжелому для нее разговору.
— …Не знаю я ничего, честное слово, тетечка Галя! На курсах вместе учились. Но ведь после этого вы видели Валю.
— Вот только видела… — вздохнула мать. — Прибежала, запыхалась, в одной гимнастерке, а уж октябрь был: «Мамочка, прощай!» — поцеловала — и обратно, на станцию.
— Помню! Это когда нас провозили мимо Алейска из Средней Азии в Барнаул. После курсов, осенью сорок первого. Мы же давали домой телеграммы, чтоб встретили! Но я знаю: ни вы, ни моя мама не получили их.
— Получили. Через неделю.
— Вот! Эшелон остановился — никого нет. Валька и меня подбивала: «Бежим, успеем!» Но ваш дом ближе к станции, чем наш.
Мать задумалась и, покачав головой, сказала:
— Верно, предчувствие было, что уже не увидит больше родного дома.
— Что вы?! Что вы, тетя Галя! Еще и вернется… И… и на свадьбе ее погуляем.
Конец этой фразы прозвучал неуверенно. Фальшиво. И Шура, почувствовав это, смутилась.
Мать смиренно кивала склоненной головой. Она все понимала — и эгоизм счастливой Шуры, желавшей, чтоб все радовались и всем было хорошо.
— Ну, дальше-то? — попросила мать.
— Вот и поехали. Сперва в Барнаул, оттуда в Москву. Недели две ехали… Долго! Стояли на станциях… А в Москве в театре были, на опере «Пиковая дама». Валюше очень понравилось. Она все напевала один мотив… или арию?
— Старой графини? — грустно улыбнулась мать.
— Точно! Как вы угадали?
— Ступай, Шурочка.
— Я, честное слово, ничего не знаю… Из Москвы нас направили на Волховский фронт. А там — разбросали. Кого в дивизии, кто при штабе остался, кого в десантные…
— Про нее-то что слышала?
Шура замолчала, сосредоточенно что-то вспоминая.
— Ой, сколько слухов было… Я не про нее, а вообще… Я так думаю — может, в плен попала? Но, честное слово, я…
Уловив растерянность во взгляде Шуры, мать задумалась: к чему эти ее нервозные, бесконечно повторяемые заверения, что ничего не знает? Она уже хотела было взять Шуру за руку, посадить рядом, твердо сказать: «Ну-ка, поговори со мной. Ты ведь вернулась, а она — нет», но вспомнила о Шуриной матери — ее-то и пожалела.
Шура ушла. Галина Семеновна надела очки, достала из комода пачку писем: развязала ее, села к самой лампе. Здесь были письма покойного мужа с фронта и безвестно пропавшей дочери, перечитывать эти письма было и грустное, и любимое занятие. И не так часто позволяла она себе это.