Александра Таль
Имя на пепле
Пролог
«Дай мне форму. Или дай мне забвение. Лишь бы не быть этим — между».
Дехаар
Часы в камере смертников — это особый вид пытки. Ты знаешь время, когда распахнётся дверь и войдут Исполняющие в белых мантиях поверх дешёвых сюртуков. И каждое движение стрелки приближает этот момент. И ничего нельзя с этим сделать. Только смотреть.
Время перестаёт быть абстракцией. Оно становится вполне материальным аргументом. Медленным, как шаги старика на лестнице, и зудящим под кожей.
Илеара не могла оторвать взгляда от круглого циферблата, украшенного древней символикой шасмарри. У Ведомства Исполнений со вкусом было плохо — они бы и ночной горшок украсили ритуальным орнаментом, если бы верили, что это придаст моменту должной торжественности.
«Милая, это же предельная дурновкусица, неужели тебе нравится?» — вспомнился вдруг льдисто-насмешливый голос Аурелина, когда Илеара потянулась за палантином из лёгкого шёлка с нежным сплетением глифов древнего языка. Тогда она улыбнулась.
Сейчас сцепила зубы. Не надо воспоминаний. Не надо.
Приговорена. Ещё два дня назад высокородная госпожа Илеара Вальмерон примеряла перед зеркалом ожерелье из белого золота, собираясь на приём по случаю праздника Дня Отражения. А теперь — ждёт казни и смотрит на часы.
Тот самый праздник. Ставший днём, когда на самом деле кончилась жизнь Илеары. Не с арестом, а чуть раньше — когда она стояла с окровавленным ножом для колки льда над телом мужа и в оцепенении наблюдала, как свет уходит из его тёмно-синих глаз. И думала лишь о том, зачем вообще Аурелин принёс в их спальню этот нож.
Илеара потёрла виски, потом опустила голову и сделала несколько глубоких вдохов. Думать. Думать проще, чем смотреть на часы.
Нож. И правда — зачем? Зачем хмельному, весёлому, натешившемуся купленными ласками мужчине возвращаться в супружескую спальню с ножом для колки льда? Обычно Аурелину хватало того, что попадалось под руку — брючного ремня, шарфа, чтобы перекрыть дыхание, тлеющего кончика сигары. Иногда — собственной ладони, если хотелось «почувствовать момент».
Но нож? Должно быть, у него сменились вкусы. Или, может быть, он решил, что теперь всё должно быть по-настоящему.
А вот узнать, как на самом деле, Илеара не успела. Может быть, стоило… Стоило позволить ему совершить задуманное, и тогда не пришлось бы сейчас смотреть на проклятые часы и без конца касаться волос, остриженных перед казнью. Старая традиция ещё с тех времён, когда приговорённым рубили головы. Головы давно не рубят, а волосы по-прежнему остригают: быстро, неровно, ритуально.
Длинные волосы всегда были гордостью Илеары. Теперь — нет. Ни волос, ни гордости. Зато есть свобода от брака. В древних Домах Илварина не разводятся. Никогда. Супругов разлучает только смерть.
Жгло внутреннюю сторону запястья. Странно. Как будто что-то прокладывало себе путь под кожей.
Илеара потёрла запястье и посмотрела на часы. Оставалось два часа до смерти. Два часа без двух минут.
Она надеялась, что за ней придут с барабанами. Или с проклятьями. Или хотя бы с цепью. Почему-то казалось, что её смерть должна быть обставлена как-то по-особенному. При мысли об обыденности всё тело охватывала брезгливая дрожь. Нельзя. Нельзя это делать обыденно.
И стрелка часов как будто едва уловимо дёрнулась и замерла, когда в замке двери послышался скрежет ключа. Но ведь ещё рано? Неужели и отведённое время у Илеары решили безжалостно отнять?
Но дверь открылась, и вошли — не те. Не Исполняющие. Не в белом.
Чёрное. Серое. Золотые символы Перехода на перчатках. Илеара смотрела и видела только детали, но никак не могла слить образы воедино. Понять, кто вошёл и что происходит.
Илеара подалась вперёд, ощущая, что ещё мгновение и она просто упадёт со своего стула. В голове стоял звон, в горле горело. По спине пробежал холодок, как будто кто-то провёл по коже ледяной рукой.
— Пастырь… — начал один и осёкся.
Второй едва заметно повернул к нему голову.
— Гражданка Вальмерон. Проследуйте с нами.
Бюро. Это было Бюро. Что, Прорыв забери, им нужно в камере смертников?
Значит — что? Надежда — мерзкое, непрошеное чувство. Оно впивается в горло, как рыбья кость. Надежда пугала. Потому что вполне могла оказаться напрасной. А этого уже не выдержать, сохранив достоинство.
— Вставайте же! — нетерпеливо сказал тот, что помоложе. — Вас ждут.
Она поднялась.
Когда её вели сюда, Илеара даже не заметила, насколько страшны и длинны эти коридоры. Теперь глаза выхватывали мелкие детали: грубую кладку стен, потёки плесени в углах, тусклое освещение. И запах отчаяния. Крыло приговорённых. Отсюда редко выходят обратно. Наверное.