Инкарн смотрел куда-то в пустоту. И было в его лице что-то такое, чего никогда не видела Илеара в лице мужа. Тоска? Глубокое и болезненное сожаление?
— Но… нет, — сказал он наконец. — Я не помню их. Но я знаю их. Я чувствую их, как лихорадку в крови. Как слова на чужом языке, вырезанные в моей плоти.
Пальцы его снова скользнули по символам. С осторожностью и нежностью.
— Их голоса звучат не словами. Их шаги не оставляют следа. Их память пахнет светом, которого больше нет. Но они по-прежнему есть.
Илеара не понимала, что происходит сейчас с Дехааром. Он словно бы ушёл куда-то далеко внутрь себя. И выглядел чужим, теперь совсем незнакомцем. Но этот незнакомец не казался безумцем. Учёный? Возможно. Поэт, ищущий рифмы и гармонию в ветре руин? Может быть.
Ветер усилился. Камень под их руками был тёплым, словно хранил чью-то задержавшуюся здесь случайно душу.
Через миг Дехаар усмехнулся. И наваждение исчезло.
— Вот только как бы они себя — или мы их — ни звали, разницы нет, — сказал он. — Отсюда они ушли. Как дым. Как всегда уходят те, кто верит, что вечность — их собственность.
— Ты… С тобой всё в порядке? — спросила Илеара, вглядываясь в это знакомое-незнакомое лицо.
Дехаар кивнул.
— Да. Место заговорило со мной. В этих камнях ещё жив План, а я его слышу. Я напугал тебя?
— Нет, — Илеара покачала головой. — Не напугал. Я иногда тоже слышу что-то… Не знаю. Но когда рядом что-то от Ассарим, мне кажется — слышу. Не могу понять, не могу разобрать.
— Давно?
— Что — давно?
— Давно слышишь, Илеара?
Вроде бы он спрашивал небрежно, но ей почудился тщательно скрываемый и опасный интерес в вопросе.
— С детства, — сухо ответила она. — Ты, кажется, хотел поесть? Пойдём отсюда.
— Как скажешь, Пастырь, — спокойно сказал Дехаар. — Но признайся, что это ты хочешь есть. Я слышал урчание твоего живота, пока рассказывал тебе о Шелхорим. Хотел было оскорбиться даже…
Илеара замерла на месте. Оторопело смотрела в чуть прищуренные глаза инкарна. А потом вдруг рассмеялась. Впервые за последние дни. И смех этот словно размыкал стальные обручи, стягивающие её грудь — так казалось.
Дехаар глядел на неё с лёгким и притворным осуждением, и от этого было ещё смешнее.
— Ты знаешь, что о таких вещах не принято говорить вслух? — спросила Илеара, когда они отошли от руин моста.
— Знаю, — кивнул инкарн и добавил: — Но мне плевать. Могу пообещать тебе соблюдать эти глупые приличия только при выходе в свет.
— Глупые? — хмыкнула Илеара.
— Абсолютно, — неожиданно серьёзно ответил Дехаар. — Вы не стыдитесь рассуждать о Шелхорим, о том, как жила и как погибла прежняя цивилизация. Вы украшаете свои гостиные мозаикой из осколков посмертных урн. Вы восторгаетесь и ужасаетесь вслух давно умершим вещам, о которых не имеете никакого представления. Но вам неловко говорить о ваших телах? Которые вы знаете, которые живут сейчас? Это глупость и лицемерие.
Илеара пожала плечами. Спорить не хотелось. Дехаар отчасти прав: слишком много рассуждений об Ассарим, слишком демонстративное поклонение и восхищение, подающееся как обязательный аперитив в салонах и гостиных. Но правда в том, что никто ничего толком не знает об ушедшем народе. Однако в обществе принято быть «знатоком» истории тех, кто историю оставил только в виде противоречивых и сумбурных легенд и узоров на руинах и осколках посуды.
И иногда — в шёпотах. Обрывках видений. Очень-очень редко. И странно. Но про это говорить не хотелось тоже.
— Ты красиво смеёшься, — заметил Дехаар, когда они спустились по широкой лестнице к Торговому кварталу.
— Только не говори: «Жаль, что редко», — ответила Илеара. — Это пошло.
— Не буду, — улыбнулся он. — Ты начинаешь обучать меня, Пастырь, да? Как себя вести? Это хорошо.
Илеара с подозрением покосилась на него, но выражение лица инкарна было вполне невинным.
Они прошли мимо улицы Пяти Огласителей — древней, мощёной не по правилам нынешнего строительства, а в ритме Ассарим, где каждая седьмая плита была чуть больше и звенела под ногами, если наступить на неё ближе к левому уголку. На этой улице любят играть дети Верхнего города, прыгая по плитам так, чтобы выбивать подобие мелодии.
На углу, у светового столба, стояла женщина-Пастырь, а рядом — равнодушный инкарн, привалившийся плечом к стене дома. Пастырь чертила глиф шасмарри прямо в воздухе — ритуальные линии складывались в сияющий узор и затем втягивались в столб. В этом ритуале не было ничего особенного. Подпитка энергией. Рядовое обслуживание уличных фонарей. Тоже магия Плана — бытовая, подчинённая, одетая в униформу. Привычная. Та, без которой люди уже не способны жить. Не способны отказаться от комфорта. Да и к чему?