- У него такие способности, такие возможности, Лени, ты не представляешь! – уверял князь озадаченную дочку, открывая перед ней дверь в мастерскую.
- Не представляю, - честно признавала та, переступая порог лаборатории, в которой уже творились чудеса: разноцветными брызгами сверкала бугристая масса кристаллов, уложенная в большую кадку у окна; ровным гулом пел старый станок, заправленный свежим камнем; плавились золото и свинец в невероятно прозрачных тиглях, стенки которых нисколько не чувствовали жара, исходящего от горелок. И везде, где только можно, были расставлены камни, совершенно разные – яркие, невзрачные, потресканные, шлифованные, размером с горошинку и с хороший кочан капусты. Посреди всего этого расхаживал с бумагой и карандашом в руках мастер, не похожий ни на одного человека, с кем была знакома Лени. Девушке нередко доводилось посещать городские каменные лавки, но даже самые экстравагантные представители ювелирного цеха не запомнились ей настолько, насколько поразил ее Фин, колдующий со своими аппаратами. Впечатленная атмосферой сцены, как будто намешанной из иллюстраций к детским сказкам и научным журналам, принцесса впервые взглянула на мужчину не как на участника массовки, мало отличавшегося от других безымянных персонажей, а как на украшение всего представления, его главное действующее лицо, к которому естественным образом приковывалось все внимание. Она впервые разглядела в мужчине мужчину, и после этого уже не могла не думать о нем. Такого с ней еще не случалось.
Княжне, давно созревшей для брака и физиологически готовой к роли матери, частенько представляли молодых людей, потенциально достойных ее руки. Папа Ирви, не являясь фанатичным радетелем чистоты голубой крови, полностью устранился от вопроса замужества дочери, оставив ей самой выбор своего семейного будущего. Регулярно принимаемые во дворце кандидаты в женихи встречали со стороны князя учтивое радушие, но не более. Он не уговаривал Лени присмотреться к тому или иному представителю аристократии, и не расписывал перед ней достоинства даже самых выгодных партий. На все укоры и переживания немногочисленной родни, которой позволялось вторгаться в интимную жизнь благородного семейства, Ирвен Старовский отвечал просто:
- Наследие нашего звания никуда не денется. Лени родит высших от кого угодно, хоть от черта рогатого. А если не родит, так тому и быть – одной фамилией станет меньше. Их и так слишком много.
Такие слова приводили родню если не в ужас, то уж точно в сильное замешательство. Никто из рядовых членов дома Старовских не мог спокойно принять перспективу остаться без высшего в своей среде. У Ирвена не было родных братьев или сестер, а значит, родовое звание могло перейти только его детям, то есть, единственному из детей – Лени. Которая, в свой черед, обязана была, по мнению беспокойных родственников, наплодить значительный резерв предводителей клана во имя его спокойствия и благополучия. В силу этого каждый из тех, кто имел хоть какое-то влияние на главу дома, считал своим долгом заняться сводничеством и протолкнуть на место племенного осеменителя кого-нибудь из своих знакомых, имея в этом и личный интерес в виде последующей благодарности от протеже в случае удачи. Однако все попытки заканчивались отказом. Лени раз за разом отвергала притязания молодых людей, многие из которых за время недолгого общения в течение пары-тройки светских посиделок в обеденном зале Старовских успевали влюбиться в самую красивую и смышленую девушку из всего высшего круга аристократии. Претенденты были мужественны, умны, привлекательны, богаты, преданны и благочестивы – разумеется, каждый обладал только одним или двумя качествами из перечисленных, – но ни в ком разборчивая невеста не увидела то, за что могла бы полюбить. А в каменщика, ни капли не заботившегося о впечатлении, которое он мог произвести на юную хозяйку, она влюбилась к концу первого посещения его мастерской.
Он не отличался какой-то особой красотой. Черты его лица были симпатичны, но не придавали ему внешности невольного сердцееда, овладевающего вниманием всех находящихся рядом женщин. Тело, слегка худощавое и совсем не атлетически сложенное, все же было крепким, сильным и, как выяснилось немного позже, выносливым и чрезвычайно подходящим для постельных забав, во время которых скрытые в обычных обстоятельствах его части показывались во всей красе. Так или иначе, наружность Фина не могла стать ловушкой для чувств сумасбродной принцессы. Но в общий вид этого мужчины вплетались отклики его внутреннего мира, странного, страшного и оттого притягательного. Каждый штрих лица, каждая составная часть его мимики, каждое движение всего тела были наполнены уверенностью в своих действиях и каким-то потаенным смыслом этих действий. Разгадать этот смысл не представлялось возможным до самого конца их отношений, но именно поэтому так хотелось найти разгадку, скрывавшуюся, по всей видимости, в сложном взаимовлиянии мастера и обрабатываемых им камней.