Например, отец. Конечно, он естественным образом стал первым человеком, приложившим руку к судьбе дочери. Не то что другие «доброжелатели», которым лишь по счастливому случаю выпал шанс воспользоваться странствующей княжной. И все же… Все же отец представлялся Лени именно тем, кто запустил эту причудливую машину, каждый винтик которой работал на одну непонятную цель.
В общем-то, князь Старовский обладал всеми признаками замечательного отца. Он был внимателен к увлечениям дочери и ее талантам, старался развить их и подсказать, что предпринять, чтобы то или иное дело, задуманное ей, сладилось в лучшем виде. Само собой, девочку не смущало, что папа, несомненно важный и поэтому очень занятой человек, никогда не отказывает маленькой исследовательнице в просьбах уделить ей время и поучаствовать в ее детских затеях. Позже, когда княжна немного повзрослела, вопрос о чрезмерном внимании отца часто посещал ее в минуты злости на свою жизнь, которая иногда казалась неприятно зависящей от светских условностей. Но такое внимание легко объяснялось любовью к единственному ребенку, и Лени, вздыхая, прощала отцу его вину в том, что она вынуждена играть роль наследницы гордого звания высшей.
Со стороны и вовсе любые претензии принцессы к знатному предку казались надуманными и непонятными. Каждый, кто был вхож в семейный круг Старовских, знал – князь ни разу не проявил недовольство действиями дочери, даже если они тянули на возмутительную шалость, вроде намеренной порчи культовых фамильных одеяний, комплект которых она подогнала под актуальные требования моды в возрасте четырнадцати лет.
В такие моменты – а их с годами накопилось на десяток вечеров забавных воспоминаний – Ирвен Старовский внимательно изучал то, с чем нашкодничала его кровь и плоть, а после с неподдельным интересом расспрашивал ее об обстоятельствах проделки. Лени кипела от злости, но не знала, в чем обвинить чуткого родителя, и поэтому всегда проигрывала сражение, результатом которого были угрызения ее совести и упрочение восприятия своего отца, как некого символа незыблемости и власти.
- Маленькая мерзавка, - говорила мать, - не смей больше делать этого.
Лени вспоминала фразу с улыбкой. Так мама ругала ее несколько раз за все юные годы. Чтобы довести княгиню до подобного состояния, понадобилось много сил и изобретательности. Один раз девочка подбросила трех вертлявых ужиков к ней в ванну. Благодаря этой шутке нескольким лакеям довелось увидеть голую княгиню, с визгом бегущую по коридору дворца. Другая проделка имела более серьезные последствия: Лени, воспользовавшись передающим кристаллом в телеграфной комнате, продиктовала в местную газету печальную новость о кончине супругов Старовских в результате отравления грибами. Экстренный выпуск листа с крупным портретом благородной четы настолько взбудоражил город, что в ратуше приняли решение вывести гвардию на улицы с целью предотвратить возможные волнения.
Девочка и сама признала тогда, что зашла слишком далеко. В будущем она старалась не нарушать допустимые пределы, которые определялись дрожанием верхней губы мамы и задыхающимся подбором слов, призванных поставить хулиганку на место. Но в целом, что-то подобное происходило крайне редко, и поэтому «маленькую мерзавку» из маминых уст Лени слышала с промежутками в два или три года. А с возрастом эти воспоминания стали для нее одними из самых теплых, поскольку свидетельствовали о человечности женщины, которая прежде всего была высшей, и уж только потом матерью.
Отец же любые неприятности встречал с улыбкой. Во всяком случае, Лени никогда не видела его в гневе или выражающим злость. Но она знала, знала с тех пор, как помнила себя, знала, когда видела его смеющимся в компании приятелей и знакомых, знала, чувствовала по взглядам и нервным движениям этих людей, что они боятся его. Не просто боятся, а боятся каким-то смертельным страхом, словно мыши, посаженные в одну клетку с сытой совой и вынужденные мириться с ее присутствием, но не забывающие, что она в любую секунду может схватить их своими цепкими когтями. Любознательная девочка расспрашивала родителей об этом, но они только смеялись и обсуждали ее великолепное воображение. В конце концов, Лени просто привыкла к подобным несуразностям своего мышления и редко обращала внимания на регулярно возникающие ощущения странности происходящего. До тех пор, пока не появился Фин. Первое, что пришло ей в голову, когда отец представил семье приглашенного мастера, что этот таинственный господин нисколько не трепещет перед хозяином поместья. Он проявлял должное уважение, соблюдал положенный этикет и ни в коем случае не выказывал своего превосходства в ювелирной кухне, к которой князь Старовский питал особую слабость. Будучи ярым поклонником науки во всех ее ипостасях, просвещенный князь более всех дисциплин уважал самую спорную из них, ореол мистицизма которой прочно закрепил за ее адептами репутацию полу-волшебников. Где он откопал своего нового дворцового мастера, Лени так и не выяснила. Фин сразу дал понять, что не может, или не хочет раскрыть связи, благодаря которым папа Ирви вышел на него. Но тогда это и не казалось столь важным. Взрослые мужчины обязаны иметь свои секреты.