Правда, из уст Финиса изредка доносились невнятные подозрения в сторону своего покровителя, касавшиеся наличия в его княжеской голове какого-то важного плана. Но на расспросы любопытной Лени каменщик говорил, что у каждого человека должен быть наметан план достижения заветной цели. Свою цель он так и не назвал. «Ты же все понимаешь, звездочка…» - Фин поглаживал принцессу по бедрам и любовался нежнейшей кожей ее живота, подрагивающего в предвкушении поцелуев. Она все понимала. Ей не следовало связываться с кем-то, чью судьбу определяет неведомая сила, наблюдавшая за этим миром через толщу кусков породы, обрабатываемой избранными смельчаками. Но Лени тянуло именно к нему. Такому грубовато-красивому, умелому и невероятно интересному. Хотел ли отец или нет, но приглашенный камнетес стал одним из немногих, с кем юная княжна готова была проводить время. Что ж, князь всегда восхищался талантами ученых, инженеров и ювелиров. Главным последствием этого восхищения было, по мнению его дочери, то, что он не препятствовал ее общению с каменщиком. Более того, князь поощрял такое общение и всячески выказывал свою благосклонность к ее урокам в лаборатории. А когда занятия с загадочным и жутко романтичным мастером все более стали походить на свидания, и княгиня выразила настороженность по поводу связи ее девочки с безродным человеком, запятнанным в глазах общества работой с минералами, глава клана Старовских ответил:
- Плевать. Ты так и не усвоила свой статус. Высшим не требуется чье-либо одобрение или благословение. Высшие делают то, что считают необходимым. И развлекаются так, как требует их разум или тело.
Подобные речи успокаивали Лени, ведь она и сама чувствовала, что позволяет себе лишнего, отдаваясь любимому мужчине во флигеле дворца под боком у своего светлейшего семейства. Словно предупреждая душевные муки блудящей дочери, князь иногда как будто нарочно принимался рассуждать в ее присутствии о вреде предрассудков для развития элиты, к коей они принадлежали. Поначалу такие сентенции казались принцессе проявлением тяги родителя к прогрессу и рационализму. Но постепенно ей стало мерещиться в этих разговорах нечто зловещее. В конце концов, девушка уверилась в том, что отец рассматривает высших как обособленный класс людей, не подчиненных обычным нормам человеческой морали. И однажды, когда следы Фина давно затерялись в неизвестности, принцип «мне позволено все» сыграл с четой Старовских дурную шутку: их девочка, взявшая этот принцип за девиз, сбежала из дома, организовав побег таким образом, что ни одному из многочисленных агентов не удалось предотвратить его.
Упрекает ли княгиня своего мужа в исчезновении чокнутой дочери, Лени не знала, но догадывалась, что если и так, то, скорее всего, отец находит правильные слова, чтобы успокоить супругу. Ирви Старовский всегда отличался способностью убеждения. Его речи блистали ловкостью умозаключений и неоспоримостью аргументов. Какой бы слушатель ни стоял перед ним – король, слуга, патриарх, молочница или маг, – все непременно приходили к тому, чтобы согласиться с его доводами, о чем бы ни шел разговор. В один из вечеров, обсуждая эту черту отца с единственной своей интимной подругой, компаньонкой Никой, принцесса предположила, что «убедительный папа» может добиться внимания любой женщины, поскольку чарующая сила его слова в сочетании с довольно статной внешностью способны склонить к прелюбодеянию даже самую холодную даму. На что Ника ответила согласием и удивлением отсутствию слухов насчет любовных похождений хозяина. А уж Ника-то была в курсе всех таких слухов, которые она с удовольствием коллекционировала и часто сквозь хихиканье нашептывала княжне. Компаньонка нередко и сама становилась героем анекдотов, ходящих по спальням прислуги. Репутация этой проворной и веселой девушки среди дворовых людей была слегка подпорчена из-за ее склонности к удовлетворению своей страсти в местах, не слишком защищенных от посторонних глаз и ушей. Два раза ее заставали в саду с простертыми в небо ногами, дергавшимися в такт неистово вздымавшейся и опускавшейся заднице молодого помощника конюха. Однажды Ника была поймана на кухне, где, взобравшись на стол и встав на карачки с задранным платьем, она со смехом слушала восторженные похвальбы пристроившегося сзади художника, нанятого княгиней для изготовления семейного портрета. Несколько таких приключений давали ей в глазах молодой Лени право судить о делах, связанных с плотскими утехами. По поводу же хозяина вывод Ники состоял в том, что, вероятно, матушка принцессы изрядно опытна и искусна в постельных развлечениях, и у ее замечательного супруга просто нет причин искать персика послаще.