Пролог
В узкой и старой пятиэтажке, переделанной в коммунальное жилье из расформированного общежития завода, только в одном окне горел свет .
В третьем часу ночи, в негусто заселенной блочной коммуналке на фоне обшарпанных стен тошнотворно-желтым пятном пробивалось окошко 42 квартиры.
Под освещением дешевой лампы накаливания, что одиноко висела на проводе в цоколе без абажур, сидел мужчина среднего возраста. Сутуло сгорбившись за столом, уставился в пустой лист тетради. Косая разлиновка, как в начальных классах на пожелтевшей от времени бумаге, уже плыла перед усталым взглядом, мелкой голубой мушкой.
Виктор Брагин, тот самый мужчина, перебирал в пальцах карандаш, пожеванный на тупом конце и собирался с мыслями. Писательская мечта умерла вместе с его первым провальным романом и с этим пора было смириться. Место его было в колонке газеты с тематическими рассказами из светлой морали : «люби родителей», «поступай по совести» . Не выжмешь ты из Тузика арабскую гончую, как ты его не гоняй.
Темный силуэт наблюдал за ним из коридора прихожей.
На этаже больше никто не жил, и сейчас, в едва освещенном обще-комнатном пространстве, придерживая плечом входную квартирную дверь стоял мужчина в старой и пожеванной молью шинели, злобно наблюдая творческие потуги писателя.
—Что ты телишься ?— наконец не выдержал незнакомец, но шагу из тени не сделал, хоть и дрожал от нетерпения и злости.
—Я не могу так, понимаешь ты, не могу !
Подорвавшись со стула мужчина ухватился за голову, продолжая причитать, сделал шаг к неизвестному. Морщинистые и подрагивающие от напряжения руки, потянулись к силуэту, в попытке ухватиться. Взять за грудки, встряхнуть как следует, посмотреть в глаза.
—Не могу я ! Немогунемогу...
Человек в шинели отпрянул, отступив с порога. Но тут же сделал шаг вперед, залепив крепкую оплеуху. Причитания стихли.
—Пиши.
Грудной и глубокий голос, полный угрозы и завидной уверенности.
Чуть придя в себя Виктор бросился обратно к столу, хватая карандаш и судорожно начиная строчить. Мелкий и угловатый почерк разливался на страницы потертой тетради, лампочка начала моргать.
Под окном обшарпанной пятиэтажки завыли сирены. Темный человек дернулся, оглядываясь в коридор-подъезд. Эхом отдавались звуки торопливых шагов, поднимающихся по этажам.
История
Свист чайника окликнул задремавшего Виктора. Подскочив от испуга, он прижимал ладонь к груди, стараясь отдышаться и «продавить» клокочущее сердце.
— Тьфу, ты. Так и помереть недолго.
Ответить ему было некому, ближних соседей, а тем более сожителей у мужчины не имелось. Разве что семья тараканов, прописавшаяся под кухонной тумбой возле узла водоснабжения. Редкий воробей пробирался в подбитый угол форточки, зарясь на крошки и стремясь пригреться (что очень не нравилось усатым квартирантам).
Кошка Муся со второго этажа, излавливала птаха в течение пары часов. Вероятно, это какая-то особая усатая солидарность. И тут же пропадала, зазванная хозяйкой, старой и ворчливой бабулей сов деповской закалки.
Не считая редких визитеров, на этаже Виктор остался один с тараканами.
Шаркая протертыми тапками, он снял с плиты чайник, свист оборвался. В подбитую кем-то давно форточку, задуло холодным ветром. Ощутив характерный морозный запах, поёжился ещё больше. Решено было запасаться теплом и чай был заварен в большой и пузатой пивной кружке, такой же советской, как и Соседка со второго.
Впрочем, Виктору ли было корить кого-то за старость? Он сам был не молод, а от бесконечного горя, которое являлось плохо скрываемым пьянством, он выглядел и того старше своих 48. Проседь уже поселилась в его волосах и сильно бросалась в глаза в гуще темного волоса. Лицо было неряшливо не обрито, а старые рейтузы, натянутые почти по грудь и вправленные в шерстяные носки добавляли ему вида.
Все так же шаркая, направился к своей двери из общей кухни. Облезлые стены коридора-подъезда с темными и массивными дверьми, что были распахнуты Виктором настежь (что бы тепло нежилых квартир грело коридор и кухни), выглядели так же покинуто и жалко, как и их обитатель.
В комнате мужчина сел за детский письменный стол, что был ему явно не по размеру. От того и сгибаться над ним приходилось в три погибели. Поставил кружку на самый край и снова уставился в пустой лист линованной тетради.
Потуги творчества не шли уже многие годы. Сначала он хотел написать сказку, которую было бы можно читать на ночь; позже, рассказ, поучительный с моралью о добром и светлом; ещё позже, историю о том что же хорошо, а что плохо и том, как родители любят, даже когда ругают. А потом жена от него ушла.