Мысли о странном деле не выходили из головы. Ещё какое-то время прошло, а теории младшего брата так и скакали в седеющей голове. Сделал себе чай и снова сел за стол.
Неужто маньяк? Такой ухищренный и странный случай намекал на глубоко больного человека, что и не планировал ничего, встретил девушку и вышло что, вышло.
Он помнил о том, как порывисты в своих маниях бывают такие люди, когда-то жена любила смотреть передачу о страшных маньяках советских времен. Единственное, что помнил из конфликтного. Брагин сурово ворчал на неё тогда, напоминая что дочурка прекрасно слышит все жуткие детали дел, пока пишет свою домашнюю работу, а супруга отмахивалась, мол, пусть знает, что нельзя ходить никуда с чужими дядями. И как бы он не ворчал, шокирующие детали въедались в сознание, пока он писал очередной рассказ в колонку, вроде, и не слушая телевизор.
Ну конечно!
Достал тетрадь. Он все пытался написать роман о любви, как она есть, потом о разбитом сердце и том, как истлевает человек, когда его покидает эта любовь. Он все пытался написать про себя, в надежде, что его взрослая дочь купит эту книгу, где бы она не была, и вспомнит, что он любил её. Что все ещё любит её.
Но Брагин не умел говорить о своей любви. Выписывая красивые сюжеты на тематику праздников или бытовых дней, он много говорил о любви придуманных им пар. Но редко говорил о любви жене, оставаясь угрюмым и молчаливым. Делал из своей любви все для своей семьи и поступался мечтой о большой книге и славе, но никогда не говорил и дочери рассказать не успел. Много ли она понимала любви его поступков, будучи первоклассницей ?
Так какого же черта он так застрял на своей любви? Давил из себя слова, которых не умел сказать?
Охваченный почти детским восторгом, снова достал тетрадь и впился в страницу острым карандашом. Мелкий и острый почерк заполнял косую линовку. Слова лились почти сами собой, все правки будут потом. Рог изобилия извергал потоки идей, пережевав в обобщенный сюжет все неофициальные версии следствия.
Он так и провел эту ночь ссутулившись над тетрадью, благо госслужбе суббота была выходным. Первая заря пробилась в окно без штор, их ещё тогда забрала жена, а новые купить не дошли руки. Подняв взгляд на часы, что одиноко ютились на стене над входной дверью, Виктор понял, что уже почти 9 утра.
Просмотрев две последние заполненные страницы, отложил карандаш и облегченно вздохнул. Попустило.
Две тоненькие тетради были исписаны от и до. Пока это бы лишь скелет, зарисовки ситуаций, что он уже придумал у себя в голове, ключевые повороты расписанные и размеченные, что и откуда росло. Он четко расписал ключи и развесил ружья. Оставалось заполнить пробелы, выбрать жертв и собрать свой триллер-детектив. Нужно будет расспросить брата о тонкостях таких дел и немного о терминологии.
В груди растекалось тепло и чувство гордости за самого себя.
Глаза уже закрывались и ушаркав к дивану, Виктор провалился в глубокий сон, едва прикрывшись старым пледом.
Выспался сегодня Брагин всего за пару часов. В 12:03 уже был в некогда общей душевой. Пена обрамляла хмурое лицо, а в опасной бритве было заменено лезвие.
Недельная щетина забивала старый сток раковины и от бритья приходилось отвлекаться, выковыривая пеньки волос пальцами и перекидывать в мусорное ведерко в котором давно поселилась плесень. Последний штрих и по румяным набритым щекам размазан лосьон, его дарил брат пару годов назад, вместе с пеной. Подарочный набор простоял в этой комнате долго, ожидая своей очереди или какого-то повода, и вот, настал его час. Возможно, срок годности и истек, но сейчас это мало волновало воспрянувшего духом писателя.
Все что прежде было отложено, сейчас имело значение. Потому, одеваясь, Виктор достал свитер, подарок жены, купленный заранее. Он все ещё помнил, как нашел его в антресоли шкафа через месяц с её ухода, в шуршашем упаковочном пакете с липучкой и бирками. Сидел он хорошо, пусть мужчина и сильно исхудал с той поры, плотный и крупной вязки с высокой горловиной, что прятала шею и немного колола подбородок, цвет только был странный. Грязно-бордовый, но блеклый и не кричащий, немного навевающий тоску. Вместо рабочей фуфайки надел пальто, подаренное родителями к свадьбе. Оно ютилось в старом шифоньере и надевалось только по праздникам и в лучшие времена.
—Ну точно снегирь какой-то. — буркнул мужчина, придирчиво осматривая себя в отражении трюмо.
Поправил меховую шапку и проверил деньги, что всегда складывал в большую металлическую банку от кофе и хранил на антресоли того же шифоньера. В карман были отложены несколько купюр, а жестянка возвращена на место.