—Вот, попей чай со сладким, а то работать тебе долго ещё, силы нужны.
И тут же ретировался, оставляя девушку в смущении. Он все равно не любил белковый крем, да и не был давно в таких кондитерских на колесах. Взял по старой памяти, что брал такую дочери. Вот пусть ребенку она и достанется.
Наконец, он вошел в свой подъезд. Тепло батарей и запах сырости встречали его на лестничной клетке. Подниматься не спешил, топчась у железной двери, что бы стряхнуть с ботинок снег. Облезлая кошка Соседки со второго, урчала около подъездного радиатора и даже не открыла глаз, посмотреть кто вторгся в её идиллию и запустил холодный воздух.
Виктор, пригрелся, отряхнулся и поспешил на свой этаж. Мимо второго он прошмыгнул, надеясь, что если старая карга и дома, она его не заметила. Снял пальто и остался в парадном свитере. Поспешил к кухне на своем этаже и поставил чайник. Руки дрожали от нетерпения. Разложил на столе приобретенные тетради и ручки, замирая над ними как над каким-то сокровищем. Остановил свой выбор на зеленой тетради в мягкой лощеной обложке, остальные отложил в выдвижной ящик и наконец-то уселся. Пивная пузатая кружка была заполнена чёрным чаем и от его поверхности клубился пар. Пакет с печеньем-орешками покоился рядом. Брагин проделал в нем дырочку, что бы доставать по одному и уже во всю жевал.
Писал обо всем, что рассказать успел брат. О сжавшимся в позу эмбриона тельце, белом лице с синими губами, о изморози на тугой русой косе и инее слепившим ресницы, о синих следах чьих-то цепких рук на такой же белой шее, выглядывавших из-за алого шарфа. Писал запойно, лишь иногда забористо прихлёбывая в новом глотке уже остывшего чая. Костяшки пальцев побелели, а кисть руки затекла. Уходить в графоманство Виктору не хотелось, а потому он сбавил темп, задумался.
Все о месте, о жертве, о снеге, но что же рассказать об убийце. Какой прок, какой мотив? Перевернув тетрадь другой стороной обложки к себе и снова подцепляя ее пальцем, он принялся рисовать план повествования на обратной стороне глянцевой корки.
Убил. А по что убил ? А какой был? А что забыл он сам на этом озере? Роковой ли случай или четкий план ?
Перечеркав картон стрелками и заметками, Виктор зажевал кончик ручки, нервно кусая синий мягкий пластик. Ничего не выходило, все что чего-то и стоило было выдумано не им, а выдумать самому не выходило. Жалость к себе и своей бесталанности стиснула морщинистое горло и осело в прокуренной трахее. Он почти ощущал это скользкое удушение, словно Черный Человек Есенина прокрался в его старую комнату и ехидно воззрился потешаясь потугам творца. И верно. А нужно ли страху лицо ? Нужно ли ему имя? Липкий, черный, вездесущий. Пахнущий потными ладонями и прелой кожей, сладковато-удушливо, холодный, скользкий вездесущий. Наскоро зачеркнув все сделанные ранее заметки, снова перебросил тетрадь на другой бок, раскрывая и быстро смахивая уже исписанные страницы.
Брагин описал грусть безымянной девушки, тоску по чему-то почти такую же липкую, такую же скользкую, такую же, что и не заметила она как вместо тоски в мысли полезла тревога. Как всклокотала она в груди, пригретая и разорвавшаяся, увеличиваясь в размерах, точно кукурузное зерно в горячем масле, выросла до страха. Липкого, мерзкого, выпускающего свои гадкие щупы из ушей и носа, застилающего глаза. Как забилась девушка под дерево в темноте, поджимая ноги к груди, как дети от страха заползают под стол, доверчиво льнула спиной к старой коре, точно та могла укрыть ее от ужаса, который лез из нее самой. Как сомкнулись черные тяжелые руки перекрывая доступ воздуха. ОН не пришел туда случайно, не вышел из тени, не искал и не выслеживал. ОН был там всегда.
Поднявшись из-за стола мужчина довольно воззрился на плоды своих трудов: порядка 40 исписанных мелким почерком листов взбухли под обложкой. За окном забрезжил рассвет, отражаясь от снежных куч, задремавших на ветвях, как жирные белые коты.
Медленно он двинулся к своему дивану, улыбаясь первому солнцу и сметанным котам, чувство эйфории и гордости своим прорывом клокотало где-то внутри. Если бы сейчас вошел брат, он бы не признал Виктора, таким радостным тот не был и во времена, которые сам же считал счастливыми. Сухие губы кривила улыбка, а глаза поблескивали какой-то новой жизнью. Теплота триумфа, что еще недавно будоражила все мысли, так же быстро сморила, унося в забвенное небытие.
В рассветной тишине защебетали птицы, ворчливо лебезившие на морозность утра. Луч шкодливо скользнул по советскому лакированному паркету и замер у шифоньера. Дверца пронзительно скрипнула, резко распахнувшись. Пара лебезящих воробьев сорвалась с балкона, а Виктор резко сел, пытаясь нащупать очки на табурете рядом с диваном и мог лишь растерянно моргать, пытаясь разглядеть что же его разбудило. "Что-то" грузно переставляя ноги вышло из платяного плена и двинулась в сторону мужчины. Страх липкий, приторный, тошнотворный пополз из ушей Брагина. Он сжался как девушка в выдуманном им черновике, стиснул в мозолистых пальцах покрывало, задергал ногами, забиваясь в угол и пытаясь раствориться в стене. Он бросил искать очки, бросил свое торжество, да он бы что угодно бросил лишь бы это терзание кончилось.
Пронзительный писк ворвался в лакричную и удушливую пелену ужаса.
Писатель собрался с силами и снова потянулся к табурету с очками откуда доносился звук. Нащупал старые кассио, что дарила еще жена, отключил будильник заведенный на 10:30 и ... проснулся. Сгорбился жадно глотая воздух и пытаясь умерить, вырывающееся из грудной клетки, сердце.