Вторая проверка пришла сверху, от самого замка, и была куда более изощрённой.
Через несколько дней его вызвал к себе адъютант Хосидзима. Кабинет человека, бывшего тенью даймё, был таким же, каким и должен был быть — аскетичным, чистым и смертельно опасным. Ничего лишнего. Ни одной пылинки.
— Дзюн, — Хосидзима сидел за своим идеально чистым столом, его пальцы были сложены домиком. Его взгляд, холодный и аналитический, скользнул по Дзюнъэю, сканируя, оценивая. — Нужно переписать один документ. Срочно. Здесь.
Он указал на свободное место у стола. Рядом лежали кисть и чернильница. И лист бумаги рядом с ними.
Дзюнъэй покорно опустился на колени и взял кисть. Он приготовился слушать диктовку.
— Начнём, — голос Хосидзима был ровным, без эмоций. — «Приказ о перемещении гарнизона. Отряд Асано передислоцировать от реки Фудзикава к перевалу Курома…»
Дзюнъэй начал писать, сосредоточив всё своё внимание на идеальном почерке. Он был просто инструмент. Пишущая машинка.
И тут его взгляд, чисто машинально, скользнул по другому документу, лежавшему на краю стола. Хосидзима, якобы проверяя другую бумагу, отодвинул его в сторону, подставив под луч света.
Это был отчёт о передвижениях войск. Но что-то было не так. Данные были абсурдными. «…отряд в двести всадников направляется в горы Нэбэра для патрулирования снежных вершин…». Это было чистое безумие. Лошади в горах, да ещё и зимой? Это был подставной документ. Ловушка.
Любой человек, хоть немного разбирающийся в тактике, не смог бы удержаться. Он бы замедлил письмо. Его взгляд задержался бы на отчёте. Он бы непроизвольно подал какой-нибудь признак — учащённое дыхание, напряжение. Любую зацепку.
Дзюнъэй чувствовал, как по его спине ползет холодный пот. Он продолжал выводить иероглиф за иероглифом, не меняя ритма. Его лицо было маской полнейшего, тупого сосредоточения на кончике своей кисти. Он заставил себя даже чуть-чуть высунуть язык от усердия, как это иногда делают простолюдины.
Он чувствовал на себе тяжёлый, изучающий взгляд Хосидзимы. Адъютант наблюдал за ним, как кошка за мышью в клетке.
Дзюнъэй закончил писать и опустил кисть, смиренно опустив голову, будто ожидая следующей фразы.
Хосидзима помолчал несколько томительных секунд.
— Всё, — наконец сказал он. — Можешь идти.
Дзюнъэй поклонился и, шаркая ногами, попятился к выходу. Он не оборачивался, но чувствовал этот взгляд у себя между лопаток.
Только выйдя в коридор, он позволил себе сделать глубокий, прерывистый вдох. Его руки снова дрожали. Это была не проверка на физические рефлексы. Это была проверка на интеллектуальные. Смогли ли они вытравить из него способность думать? Смогли ли превратить его в абсолютно пассивный инструмент?
Он прошёл обе проверки. Но он понимал, что они были лишь первыми ласточками. Клан убедился, что инструмент всё ещё в рабочем состоянии и помнит о своей принадлежности. Теперь последуют приказы. Настоящие.
Вернувшись в свою каморку, он нашёл у себя под татами маленький, гладкий камешек с едва заметной насечкой в виде волны. Знак: «Проверка пройдена».
Он сжал камень в кулаке, пока костяшки не побелели. Он был как струна, натянутая до предела. Ждать следующего испытания было страшнее, чем пройти его.
После ледяного душа встречи с Хосидзимой мир снова перевернулся, показав свою мягкую, светлую сторону. И этой стороной оказалась Хикари. Она словно чувствовала его напряжение, его готовность в любой момент сорваться с тетивы. И её ответом было не любопытство или давление, а тихое, настойчивое предложение помощи.
Она нашла его в саду, где он по поручению почтенного Дзи пересчитывал и подписывал горшки с карликовыми соснами для украшения покоев советников. Он сидел на корточках, сгорбившись над списком, и его поза кричала о таком одиночестве, что у Хикари сжалось сердце.
— Дзюн? — она окликнула его мягко, чтобы не испугать.
Он вздрогнул, словно пойманный на месте преступления, и быстро встал, отряхивая руки. Его взгляд привычно ушёл в землю.
— Я видела, как ты смотрел на тот свиток в канцелярии, — сказала она, подходя ближе. — И на то, как ты написал иероглиф «тишина». Твои руки… они умеют говорить. Гораздо красноречивее, чем многие языки.
Она сделала паузу, выбирая слова.
— У меня… был дядя. После болезни он потерял слух и голос. Чтобы общаться с ним, мы с матерью придумали свои знаки. Очень простые. Хочешь, я научу тебя? Это может быть… просто.