Дзюнъэй поднял на неё глаза. В её предложении не было жалости. Было понимание. И уважение. Он медленно кивнул.
Так начались их уроки. Они находили укромные уголки в саду или пустующие комнаты библиотеки. Хикари показывала ему знаки, рождённые не из систем тайных жестов ниндзя, а из жизни, из простых человеческих нужд.
Она сложила пальцы «домиком» — «дом», «безопасность».
Провела рукой по щеке — «мать», «грусть».
Сложила ладоши и приклонила к ним голову — «спать».
Коснулась пальцем губ, а потом протянула руку ладонью вверх — «дать есть», «голод».
Раскрыла ладони от сердца вперёд — «спасибо».
Прижала кулак к груди и сделала небольшой поклон — «извини».
Это был примитивный, ограниченный язык. Но для Дзюнъэя он стал откровением. Его собственное «общение» сводилось к кивкам, покачиваниям головы и рисованию примитивных картинок. Это же было… диалогом. Возможностью выразить не только «да» или «нет», но и эмоцию.
Он схватывал всё на лету. Его мозг, настроенный на декодирование сложнейших систем шифров и скрытых знаков, увидел в этой простоте гениальную структуру. Он не просто запоминал жесты — он анализировал их логику, находил закономерности и даже начал предлагать свои.
Однажды Хикари показала жест: указательные пальцы обеих рук, скрещенные перед грудью — «друг».
Дзюнъэй задумался на мгновение, а затем медленно развёл руки в стороны, ладонями вверх, а потом соединил их вместе, как бы заключая что-то невидимое в кольцо. Его собственный, придуманный на ходу жест — «верность», «клятва».
Хикари замерла, глядя на него с изумлением.
— Да, — прошептала она. — Это… это именно так. Ты понимаешь самую суть.
Она начала приносить ему книги. Не трактаты по стратегии или истории, а сборники поэзии, альбомы с гравюрами, изображающими птиц, цветы, животных. Они сидели рядом, и она «рассказывала» ему о них с помощью своего языка и выразительной мимики. Он «отвечал» ей, рисуя на песке или на черновике быстрые, точные зарисовки того, что чувствовал.
Он видел, как свет играет на крыльях стрекозы, и показывал ей жест «летать» — быстро махая пальцами, а затем касался своего сердца — «красиво».
Она читала ему стихотворение о луне, и он изображал, как полная луна «катится» по небу плавным движением руки, а потом прикрывал глаза, показывая, как лунный свет «слепит».
Впервые за долгие месяцы он почувствовал не натянутое спокойствие маски, а искреннее, глубокое умиротворение. Рядом с ней не нужно было быть кем-то. Можно было просто быть. И его молчание стало не барьером, а мостом.
Как-то раз она принесла кото. Небольшой, старинный инструмент.
— Это была мамина, — объяснила она. Уселась и провела пальцами по струнам. Тихая, печальная мелодия заполнила тихий уголок сада.
Дзюнъэй слушал, закрыв глаза. И затем, когда музыка стихла, он открыл их и жестами сказал:
«Звук… как вода. Течёт. Один — быстрый, камень в ручье» (он щёлкнул пальцами). «Другой — медленный, глубокий, как река» (он провёл рукой по воздуху плавной волной). «Очень… красиво» (он прижал руку к сердцу).
Хикари смотрела на него, и в её глазах стояли слёзы.
— Никто никогда не понимал музыку так, как ты, — сказала она, и голос её дрогнул.
Именно в эти моменты его подстерегала величайшая опасность. Он ловил себя на том, что полностью забывал о своей роли. Его тело, всегда собранное и контролируемое, расслаблялось. Он мог слишком плавно повернуть голову, чтобы посмотреть на пролетающую птицу, или слишком ловко поймать падающий лист, прежде чем тот коснётся земли.
Однажды Хикари, смеясь, бросила ему яблоко со словами: «Держи!» Движение было неожиданным. И его рука молниеносно среагировала — он поймал плод без единого шума, мягко амортизировав рукой удар, пальцы точно легли в нужные точки, как будто он ловил сюрикен, а не фрукт.
Она замерла с приоткрытым ртом.
— Ух ты! — воскликнула она. — Как ловко! Даже шлепка по ладони не было!
Дзюнъэй застыл с яблоком в руке, осознав свою ошибку. Он тут же изобразил крайнюю неловкость: сделал вид, что яблоко вот-вот выскользнет из его пальцев, едва удержал его, прижал к груди и смущённо потупился, как будто это простое действие было величайшим достижением его жизни.
Хикари рассмеялась.
— Вот видишь! Ты можешь, когда захочешь! Может, ты в прошлой жизни был жонглёром?
«В прошлой жизни я был тем, кто мог поймать летящую стрелу», — промелькнула у него мысль. Он лишь пожал плечами, разводя руками в жесте «не знаю, просто так вышло».