Хосидзима сделал шаг вперёд.
— Где ты научился так… спотыкаться? — его голос упал до опасного шёпота.
Вопрос висел в воздухе, отточенный и смертельный. Дзюнъэй чувствовал каждый мускул своего тела, кричавший о необходимости среагировать, защититься, исчезнуть. Но он заставил себя остаться на месте. Он поднял на Хосидзиму свой самый пустой, самый непонимающий взгляд. Затем он пожал плечами и жестом, которому научила его Хикари, показал: «Не знаю. Произошло».
Он изобразил лёгкую дрожь в руках и снова опустил голову, делая вид, что полностью подчиняется и ждёт дальнейших инструкций.
Хосидзима молчал, изучая его. Секунды растягивались в минуты.
— Иди, — наконец произнёс он, разворачиваясь к окну. — И будь осторожен. В этом замке скользкие полы. Можно не только споткнуться, но и… упасть. Очень больно.
Дзюнъэй поклонился в спину и, пятясь, выбрался из кабинета. Его спина была мокрой от холодного поста.
Вечером он не пошёл ужинать. Он сидел в своей каморке на жёстком татами и проводил мысленный разбор произошедшего. Он прошёл первую проверку клана. Он обрёл первые, хрупкие связи. Но и себя он выдал. Его навыки, как клыки зверя, прорвали тонкую ткань легенды. Теперь за ним будут наблюдать. Все. И клан, и люди Хосидзимы.
Он подошёл к узкому оконцу своей конуры. Оттуда открывался вид на тренировочный двор самураев. Даже сейчас, в сумерках, там горели факелы, и слышны были крики инструкторов, лязг деревянных мечей, тяжёлое дыхание людей, оттачивающих своё мастерство.
Его рука непроизвольно сжалась в кулак. Мышцы спины и плеч напряглись, вспоминая давно забытое чувство — чувство силы, скорости, полного контроля над своим телом. Он слышал ритм их движений, видел огрехи в стойках, мысленно исправлял их.
И тут его осенило. Он больше не хотел быть там. Его не тянуло в этот шум, пот и дисциплину. Он хотел остаться здесь, в этой тихой, душной каморке, где пахло старым деревом и бумагой. Где его ждали Хикари и её тихий язык жестов. Где Кэнта мог вломиться с какой-нибудь нелепой историей. Он хотел быть Дзюном. Неуклюжим, немым переписчиком. Эта жизнь, такая хрупкая и ненастоящая, стала для него дороже всех триумфов в мире теней.
Он отвернулся от окна. В сумерках на грубом деревянном столе поблёскивал осколок зеркала. Он взял его в руки.
В потрескавшемся стекле на него смотрело бледное, худое лицо с пустыми глазами. Лицо слуги. Лицо Дзюна.
«Кто ты?» — спросил он себя беззвучно, вглядываясь в отражение. «Тень? Или человек?»
Ответа не было. Было только лицо. И в его глубине, за маской покорности, жила твёрдая, холодная решимость. Решимость защитить эту новую, хрупкую жизнь. Ценой чего угодно.
Он поставил осколок на место. Глава его испытаний подошла к концу. Но итог был не подведён. Он стоял на развилке, и оба пути вели в неизвестность. Он был больше не орудием в чужих руках. Он стал игроком. Очень опасным игроком, который только что осознал свою силу и свои приоритеты. И это пугало его куда больше, чем любой приказ Мудзюна.
Глава 4
Инцидент с «летающей цикадой» и «спотыкающимся героем» неожиданно вознес Дзюнъэя на новую социальную высоту. Из незаметного немого призрака он превратился в местную достопримечательность. К нему теперь относились с любопытством, долей жалости и своеобразным уважением — как к дурачку, на которого, однако, снизошла благодать богов удачи.
Но самым важным последствием стало то, что Кэнта окончательно и бесповоротно признал в нем своего самого близкого друга. Теперь его визиты в третью канцелярию стали регулярными. Он приходил не только за помощью с письмами, но и просто… поговорить.
Именно этим он и занимался сегодня вечером, развалившись на стуле рядом со столом Дзюнъэя, пока тот дописывал последние строки отчета о расходе рисовой крупы.
— …и вот он говорит мне: «Кэнта, твоя стойка кривая, как спина старого крестьяина!» — самурай с возмущением хлопнул себя по лбу. — Представляешь? А я ему: «Так это же новая техника, сэнсэй! Из школы «Гибкой ивы»!» А он мне: «Ива, говоришь? Тогда сейчас я проверю, насколько хорошо она гнётся под напором моего бокэна!» И ну лупить меня, как мешок с рисом!
Дзюнъэй не поднимал головы, но уголки его губ чуть дрогнули. Он закончил иероглиф и аккуратно отложил кисть.
Кэнта вздохнул, и его беспечное выражение сменилось на более серьезное.
— Слушай, Дзюн… — он понизил голос, хотя в канцелярии, кроме них и посапывающего в углу почтенного Дзи, никого не было. — С тобой ведь можно поговорить, да? По-настоящему. Ты же никому не расскажешь.