Дзюнъэй посмотрел на него и медленно, очень серьезно кивнул. Он достал чистый лист бумаги и приготовил кисть — их немой договор о начале «исповеди».
— Видишь ли… — Кэнта запустил руку в волосы. — Все думают, что я такой вот, веселый и бесшабашный. Что мне всё нипочём. А на самом деле… — он замолча, подбирая слова. — Я боюсь.
Он выдохнул и выпалил:
— Я боюсь первого настоящего боя. Не тренировочного, а того, где будут не деревянные мечи, а стальные. Где будут не свои, а чужие. Где будут… убивать.
Он умолк, смотря на свои руки, как будто впервые видя на них будущую кровь.
— Мой отец… он великий воин. Все от меня ждут, что я буду таким же. А я… я не знаю. Я не знаю, смогу ли я вот так… ударить человека. Отнять жизнь. Понимаешь?
Дзюнъэй понимал. Лучше, чем кто-либо другой в этом замке. Он кивнул, и в его глазах не было ни насмешки, ни жалости. Был лишь спокойный, понимающий взгляд. Он взял кисть и на чистом листе бумаги быстрыми, точными движениями нарисовал не иероглиф, а простой символ — солнце.
Он указал на него, а затем на Кэнту. «Удача. Она будет на твоей стороне».
Кэнта хмыкнул.
— Солнце? Надеюсь, оно не ослепит меня в самый ответственный момент.
Дзюнъэй тут же нарисовал рядом меч.
«Храбрость. Она уже в тебе».
— Меч… да, он у меня есть, — Кэнта потрогал рукоять своей катаны. — Но он такой тяжелый иногда.
И тогда Дзюнъэй изобразил третью картинку — волну, огибающую скалу.
«Гибкость. Умение обойти препятствие. Не только сила».
Кэнта смотрел на эти три простых изображения, и его лицо постепенно просветлело.
— Солнце, меч и волна… — он прошептал. — Это как… девиз. Мой собственный девиз! Спасибо, Дзюн! Ты гений! Ты всё понимаешь без слов!
Он схватил листок и бережно сложил его, чтобы спрятать за пазуху.
— Я сохраню это. Как талисман.
На следующий день Кэнта влетел в канцелярию с сияющим лицом и небольшим, но красивым свертком в руках.
— Держи! — он сунул сверток в руки Дзюнъэя. — Это тебе! В знак благодарности!
Дзюнъэй развернул бумагу. Внутри лежал простой, но качественный танто в деревянных ножнах. Лезвие было хоть и не многослойным, но острым и ухоженным.
— Чтобы перочинным ножиком хоть что-то мог резать, а не только бумагу! — весело пояснил Кэнта. — И… на всякий случай. Мало ли какие еноты ещё водятся в округе.
Дзюнъэй замер, сжимая в руках ножны. Это был не просто подарок. Это был первый подарок не как инструменту, не как исполнителю услуги, а как другу. Тяжесть лжи внезапно стала невыносимой. Этот наивный, искренний жест жёг ему ладони.
Он не мог ничего сказать. Он лишь поднял на Кэнту глаза и медленно, очень почтительно поклонился, прижимая подарок к груди. Это был самый честный жест, который он совершал с момента прибытия в замок.
— Да ладно тебе! — смутился Кэнта, но было видно, что он тронут. — Пусть служит тебе верой и правдой!
Вечером того же дня Кэнта, явно чем-то взволнованный и уже изрядно поддавший сакэ, снова навестил его.
— Слушай, Дзюн, — он обнял его за плечи, пахнущий перебродившим рисом и искренним весельем. — Раз уж мы с тобой братья по оружию, надо отметить! Спой со мной! Ну, знаешь, какую-нибудь боевую песню! Чтобы дух захватывало!
Дзюнъэй лишь уставился на него с абсолютно невозмутимым видом.
— А, ну да, ты же не можешь… — Кэнта хлопнул себя по лбу. — Ладно! Тогда я спою, а ты… а ты подыгрывай жестами! Как актёр в театре Но!
И он, расставив ноги и встав в позу, начал орать хриплым голосом какую-то незамысловатую солдатскую песню о доблести, сакэ и прекрасных дамах.
Дзюнъэй, сохраняя убийственно серьёзное выражение лица, начал ей «аккомпанировать». Он поднимал руки в такт, изображал взмахи мечом, притворно падал на колени в особенно драматичных моментах и даже сделал несколько невероятно нелепых пируэтов, изображая «полёт боевого духа».
Кэнта, увидев это, зашёлся таким хохотом, что едва не поперхнулся.
— Да-да! Вот так! Именно так оно и было! — он хохотал, держась за живот. — О, Дзюн, ты лучше любой песни! Я чуть не помер!
Они привлекли внимание всего этажа. Даже почтенный Дзи проснулся и несколько минут смотрел на них поверх очков, качая головой и бормоча что-то о «новом поколении и его упадке».
Когда Кэнта, наконец, успокоился и ушёл, пообещав «обязательно повторить», Дзюнъэй остался сидеть за своим столом. На губах у него играла чуть заметная улыбка. Она была горькой и сладкой одновременно. Он продавал душу дьяволу, играя в дружбу. Но в тишине своей каморки он признался себе, что какие-то части этой игры ему начали нравиться. И это было самой опасной ловушкой из всех, что ему расставляли.