Дзюнъэй остановился и посмотрел на свою кисть, затем на воображаемый меч. Да. Он чувствовал. Оба были лишь продолжением воли. Инструментами. Разница была лишь в том, что оставалось на бумаге или на лезвии после их применения.
Он кивнул.
— Я так и думал, — Соко улыбнулся своей загадочной улыбкой. — Мир полон теней, мальчик. Одни — чёрные и злые. Другие — просто… другие. Важно, что они защищают.
Однажды вечером, когда Дзюнъэй уходил, Соко окликнул его.
— Дзюн.
Тот обернулся.
Старый мастер молча протянул ему небольшой, тщательно отполированный камень с естественным отверстием посередине.
— Камень видения, — пояснил он. — Говорят, если смотреть через него, можно увидеть суть вещей. Возьми. Может, пригодится. Чтобы видеть не только глазами.
Дзюнъэй взял камень. Он был тёплым от руки старого мастера и невероятно тяжелым для своего размера. Это был не просто подарок. Это был ключ. Или предупреждение.
Он поклонился и ушёл, сжимая в кулаке гладкий камень. Он чувствовал, что Соко видит гораздо больше, чем показывал. Но почему-то он не чувствовал исходящей от него угрозы. Соко был подобен старому, мудрому дереву в саду — он наблюдал, но не осуждал. И в этом была его самая пугающая и самая притягательная черта.
Идея пришла в голову Кэнте внезапно, как и большинство его идей, и была встречена им же с безудержным энтузиазмом.
— Так нельзя! — объявил он, врываясь в канцелярию в тот самый момент, когда Дзюнъэй заканчивал выводить последний иероглиф в отчёте о расходе лака для доспехов. — Ты что, всегда один ешь? Как отшельник какой-то? Непорядок! Самурай должен делиться трапезой с товарищами! Идём!
И, не дав Дзюнъэю возможности хоть как-то возразить жестами, он схватил его за рукав и потащил прочь от стола, мимо ворчащего почтенного Дзи.
Они шли по длинным коридорам, и Дзюнъэй чувствовал себя рыбой, выброшенной на берег. Кэнта вёл его в общую столовую для младших самураев и служащих — место, куда такой как он, низший писец, по правилам замковой иерархии, попасть не мог. Это было нарушение всех правил, и от этой мысли его бросало то в жар, то в холод.
— Не робей! — хлопнул его по спине Кэнта, словно угадав его мысли. — Скажем, что ты мой гость! Мои личный летописец, вот!
Дверь в столовую распахнулась, и на них обрушилась стена звуков. Гул десятков голосов, звон деревянных мисок, смех, азартные споры. Воздух был густым и вкусным — парил рис, какой-то наваристый суп, жареная рыба.
Кэнта, не стесняясь, протолкал его к длинному столу, где уже сидели несколько его знакомых молодых самураев и пара старших слуг.
— Эй, братва! — крикнул Кэнта. — Подвиньтесь! Привёл нашего молчуна-героя! Угощайте, он у нас от силы раз в неделю из своей норы выползает!
На Дзюнъэя уставились десятки любопытных глаз. Он почувствовал, как кровь приливает к лицу. Он пытался сделать себя как можно меньше, незаметнее, но Кэнта грубо усадил его на скамью рядом с собой.
— Вот, жри, — он сунул в его руки деревянную пиалу с дымящимся рисом и указал на суп с тофу и водорослями. Еда была простой, но обильной и пахла невероятно аппетитно после его скудной пайки.
Он сидел, опустив голову, и медленно, почти машинально, начал есть. Вкус был… тёплым. И не только из-за температуры. Это был вкус общности. Кто-то из сидевших напротив, улыбаясь, подложил ему в пиалу кусок жареной рыбы покрупнее.
— На, укрепляйся, — сказал тот. — Слышал, ты там с ворами борешься методом падения. Надо силы накапливать!
Все засмеялись, но смех был добродушным. Кэнта что-то громко рассказывал, размахивая руками, под общий хохот. Кто-то начал спорить о достоинствах нового лука, кто-то жаловался на строгость командира. Это был простой, живой, шумный мир. И Дзюнъэй, к своему ужасу, почувствовал, как его ледяная скорлупа начала таять. Он был частью этого. Пусть ненадолго. Пусть обманным путём. Но он сидел среди них, и они принимали его.
И тут один из самураев, уже изрядно подвыпивший, хлопнул кулаком по столу.
— А помните, братцы, ту историю прошлой зимой? Про призрачного ниндзя!
У Дзюнъэя замерло сердце.
— Как же! — подхватил другой. — Это ж когда у Асано-таишо чуть штандарт не спёрли! Говорят, какой-то демон просочился через всё охранение и на самом знамени нарисовал какую-то волну! Утром всех офицеров чуть кондрашка не хватил!
Стол взорвался смехом. Кэнта хохотал громче всех.
— Да-да! Я тогда в карауле стоял! Холодина была жуткая, все спали! А утром — такой сюрприз! Говорят, Такэда-сама потом неделю на офицеров глотку драл!