Он был никем. Река, не имеющая своего русла.
Внезапно его слух, обострённый годами тренировок, уловил лёгкий шорох шагов. Не громких, не пытающихся скрыться — просто осторожных. Он не обернулся. Он знал, кто это.
Рядом на камень поменьше опустилась Акари. Она не смотрела на него, её взгляд был также прикован к воде. Они сидели молча, и только гул реки заполнял пространство между ними.
— Говорят, ты уезжаешь, — наконец произнесла она. Её голос прозвучал непривычно тихо, без привычной стали.
Он кивнул, не отрывая взгляда от воды.
— Надолго? — в этом вопросе прозвучала не привычная ей колкость, а что-то иное. Почти неуловимая трещина в её броне.
Снова кивок. Надолго. Возможно, навсегда.
— Смотри… — она запнулась, подбирая слова, будто они были ей в новинку. — Смотри в оба. Там… не здесь. Здесь мы — тени. Нас боятся. Там ты станешь призраком. Тебя не будут видеть, а если увидят — разгонят как дым. Не забывай, кто ты.
Он наконец повернул к ней голову. Её лицо было серьёзным. В её словах не было злобы или упрёка. Было предупреждение. Почти что напутствие.
— Инструмент, что не на своём месте, ломается, — добавила она, и в её глазах мелькнул тот самый огонь, что он помнил. Но на сей раз он горел не яростью, а суровой правдой.
Она встала, её движение нарушило гипнотический ритм реки.
— Возвращайся целым. Клан… — она не договорила, лишь слегка коснулась пальцами его плеча — быстрее, чем взмах крыла колибри. — Клану ещё нужны его тени.
И она ушла, растворившись в полумраке пещеры так же бесшумно, как и появилась.
Дзюнъэй снова остался один. Но теперь одиночество было не таким гнетущим. Её слова, жёсткие и безрадостные, были нитью, связывающей его с тем, кем он был. С предупреждением и напоминанием.
Он посмотрел на воду, уносящую прошлое, и на тень, что сидела рядом с ним на камне — его собственную.
«Кто я?» — снова спросил он себя.
Ответа по-прежнему не было. Но теперь был вопрос, на который он мог ответить.
«Кем я буду?»
Он встал с камня. Завтра ему предстояло стать призраком. Но сегодня он был просто человеком на берегу реки, сделавшим свой выбор.
Прощание было быстрым и безэмоциональным. Ему вручили убогое поношенное кимоно писца, дорожный мешок с письменными принадлежностями и скудный паёк. Никакого оружия. Ни ядов. Ни инструментов.
Пока он переодевался, Дзюнъэй поймал своё отражение в гладкой поверхности каменной стены. И начал работу. Он мысленно стёр со своего лица все следы личности. Расслабил мышцы челюсти, позволив уголкам губ опуститься вниз, придав лицу глуповатое, невыразительное выражение. Слегка свёл плечи, ссутулился, изменив осанку с прямой и собранной на усталую и поникшую. Он потренировался делать несколько шагов — не бесшумной походкой охотника, а шаркающей, немного неуверенной поступью слуги. Он изменил даже то, как держал голову, — не прямо и уверенно, а слегка склонив набок, словно прислушиваясь к чему-то неслышному.
Он смотрел на незнакомца в отражении. Ни даймё Такэда, ни его дотошный адъютант не узнали бы в этом бледном, тщедушном переписчике того самого «слепого монаха» и того, кто играл эту роль.
Он повернулся и покинул пещеру, не оглянувшись. Его новое оружие — разум — было при нём. И он был готов к войне.
Путь до Каи был не просто дорогой. Он был очищением, медленным и мучительным стиранием всего, чем он был. Дзюнъэй шёл, подставив спину зимнему ветру, который пробирался сквозь тонкое, поношенное кимоно. Его ноги, привыкшие бесшумно ступать по кровлям и ветвям, теперь шаркали по пыльной дороге, спотыкаясь о камни. Каждый шаг отзывался ноющей болью в не до конца восстановившихся мышцах.
Он был пустым сосудом, который предстояло заполнить новой личностью. И первым шагом этого заполнения был голод.
Желудок сводило от пустоты, слюни текли при виде дымка, поднимавшегося над придорожными харчевнями. Однажды он увидел, как богато одетый купец, расплачиваясь за обед, уронил кошель, даже не заметив этого. Монеты весело звякнули, рассыпавшись по грязи. Рука Дзюнъэя дёрнулась сама собой, пальцы рефлекторно сложились для точного и быстрого движения — поднять, спрятать, исчезнуть. Это был бы один момент.
Но он заставил себя замереть. Он не вор. Он — Дзюн. Немой, жалкий писец. Такой бы испугался, растерялся, возможно, попытался бы жестами привлечь внимание купца. Он сделал глубокий вдох, зашаркал ногами, чтобы создать шум, и указал дрожащим пальцем на потерянные монеты. Купец обернулся, хмыкнул, подобрал кошель и сунул Дзюнъэю в руку медяк — не глядя, с безэмоциональной щедростью того, кому незнакома нужда.