Идиллия, как это всегда и бывает, оказалась хрупкой. Замок жил не только поэзией и тихими признаниями. В его стенах кипели свои страсти, интриги и зависть. И беззащитный, на первый взгляд, «немой писец» неожиданно оказался в центре одной из них.
Виной всему была Хикари. Её красота, ум и кроткий нрав не остались незамеченными. За ней начал ухаживать Рюноскэ, молодой самурай из знатного, но небогатого рода. Высокомерный, тщеславный и обидчивый, он считал Хикари своей законной добычей и был уверен, что рано или поздно её отец, польщённый знатностью рода, согласится на брак.
Появление рядом с Хикари какого-то жалкого немого писца, к которому она явно благоволила, Рюноскэ воспринял как личное оскорбление. Дзюнъэй для него был не человеком, а помехой. И с помехой он привык разбираться грубо.
Первые атаки были вербальными и адресовались не напрямую Дзюнъэю, а в его сторону.
— Смотри-ка, наша местная достопримечательность, — громко говорил Рюноскэ своим приятелям, проходя мимо канцелярии. — Немой да неуклюжий. Настоящее сокровище. Удивительно, как он чернила-то не проливает на важные бумаги. Хотя, кто их читает-то, эти бумаги? Только мы, самураи, за них и отвечаем в итоге.
Его друзья громко смеялись. Дзюнъэй делал вид, что не слышит, уткнувшись в бумаги, но каждый насмешливый взгляд жёг его как огонь.
Затем начались «случайные» столкновения. Рюноскэ, проходя мимо, мог «нечаянно» задеть его плечом так, что чернильница подпрыгивала на столе, или «неловко» толкнуть его, когда Дзюнъэй нёс стопку свежих свитков. Однажды он сделал это особенно грубо — Дзюнъэй споткнулся, и несколько листов упали в лужу у колодца.
— Ой, прости, калека! — с фальшивым сожалением воскликнул Рюноскэ. — Не заметил тебя! Ты же так тихо шаркаешь, как таракан. Совсем не видно!
Ярость закипела в Дзюнъэе. Его пальцы рефлекторно сжались, готовые сложиться для смертоносного удара по горлу. Он видел перед собой не наглого самурая, а мишень. Он мысленно рассчитал угол, силу, точку воздействия…
И заставил себя расслабиться. Он опустил голову и начал молча собирать размокшие, испорченные листы. Его лицо было каменной маской бесстрастия — маской ниндзя, переносящего пытку. Внутри же всё кричало от унижения и ярости.
Рюноскэ, не добившись ожидаемой реакции, фыркнул и ушёл, но его взгляд обещал, что это не конец.
Защита пришла оттуда, откуда её и следовало ожидать. Кэнта, случайно ставший свидетелем одной из таких сцен, подошёл к Рюноскэ в тот же день в тренировочном зале.
— Эй, Рюноскэ, — сказал он, и в его голосе не было обычной веселости. — Я видел, как ты сегодня «случайно» толкнул Дзюна. У тебя проблемы с координацией? Может, потренируемся? Я с удовольствием помогу тебе улучшить равновесие.
Рюноскэ, который был выше и массивнее Кэнты, презрительно усмехнулся.
— Ты что, этого молчуна защищаешь? Он что, твоя тайная подружка?
— Он мой друг, — холодно ответил Кэнта. — И я не люблю, когда моих друзей обижают. Особенно те, кто сам-то из себя ничего не представляет, кроме громкого имени.
Дело чуть не дошло до поединка прямо там, но их разняли старшие самураи. Однако вызов был брошен.
На следующий день они сошлись на тренировочной площадке. Рюноскэ, уверенный в своей силе, насмехался. Кэнта, горячий и яростный, дрался за честь друга. И, к изумлению многих, победил. Он использовал скорость и ловкость против грубой силы Рюноскэ, уложив того на лопатки после серии точных и быстрых атак.
— Вот видишь, — сказал Кэнта, стоя над поверженным противником. — Даже тот, кого ты считаешь слабым, может дать отпор, если будет драться за правое дело. Оставь Дзюна в покое.
Дзюнъэй, наблюдавший за этим из-за угла, чувствовал себя разорванным на части. С одной стороны — благодарность и теплота за то, что Кэнта вступился за него. С другой — унизительная, жгучая ярость от того, что он, элитный ниндзя, вынужден прятаться за спину самурая-мальчишки. Он должен был быть защитником, а не тем, кого защищают.
Рюноскэ, униженный и злой, поднялся с земли. Он не сказал ни слова, но его взгляд, брошенный в сторону Кэнты, был полен глубокой ненависти и обещания мести. Он проиграл бой, но не войну. И его следующая атака будет не такой прямолинейной.
А Дзюнъэй понял главное: его «свет» стал его уязвимостью. Чтобы защитить Хикари и Кэнту, ему приходилось быть слабым. И это было хуже любого наказания Мудзюна. Он был загнан в угол собственной легендой, и выход из него виделся только один — стать настоящей тенью. Той, что наносит удар, а не ждёт его.