И он должен был шпионить за ними.
Боль выбора была физической. Острая, режущая под рёбрами. Он должен был предать тех, кто доверял ему. Он чувствовал себя ублюдком уже сейчас, просто держа в руках этот чёртов стручок.
С механической точностью он раздавил стручок пальцами, растёр его в пыль и развеял по ветру. Никаких улик. Затем, движимый внезапным порывом, он достал из котомки немного риса и сушёных ягод, купленных по дороге, и аккуратно положил их в расщелину камня. Подношение вымышленному деду. Ритуал для поддержания легенды. Но для него это было что-то большее. Это была просьба о прощении. Прощении у того, кого никогда не существовало, за то, что он собирался сделать.
Он вернулся в замок затемно. Его отсутствие никто не заметил, кроме Хикари. Она ждала его у ворот, её лицо было освещено светом фонарей.
— Всё хорошо? — спросила она, и в её глазах читалась искренняя забота. — Ты… выглядишь уставшим.
Он не смог солгать ей взглядом. Он кивнул и жестом, который она сама его научила, соврал ей впервые: «Да. Просто дальняя дорога. Немного скучал».
Она улыбнулась, поверила и протянула ему ещё тёплые лепёшки, завёрнутые в ткань.
— На, должно быть, голоден. Ешь.
Он взял их, и еда показалась ему безвкусной, словно пепел. Он предавал её уже сейчас, этой простой ложью. И это было всего лишь началом.
В ту ночь он не смог уснуть. Он лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как высушенный стручок перца жжёт его ладонь, хотя его там уже не было. Водоворот начинал затягивать его. И единственное, что он мог сделать — это попытаться не потерять себя в его воронке. Но он уже знал, что это невозможно. Он должен был выбрать: либо быть верным клану и потерять себя, либо быть верным своим новым чувствам и потерять всё.
Стручок перца, невесомый и жгучий, стал точкой отсчёта. С этого дня жизнь Дзюнъэя раскололась надвое. Днём он был Дзюном — немым, старательным писцом, другом Кэнты, тихим учеником Хикари. Ночью он становился Тенью — холодным аналитиком, собирающим информацию для тех, кому он поклялся служить.
Его шпионаж был пассивным, как и приказывал Мудзюн. Но теперь он вёл его с методичной, вымученной точностью. Его уши, всегда чуткие, теперь работали как радары, вылавливая из общего гула не просто сплетни, а конкретные данные.
Кэнта, его главный и самый доверчивый источник, даже не подозревал, что стал объектом наблюдения. Их дружеские беседы теперь имели двойное дно.
— …отец опять ворчит насчёт поставок стали для новых клинков, — мог пожаловаться Кэнта, развалившись после ужина. — Говорит, кузнецы сачкуют, металл плохой отправляют. Придётся ему на этой неделе на кузницу ехать, проверять.
Дзюнъэй слушал, кивал с сочувственным видом, а в это время его мозг фиксировал: «Генерал Мабучи. Отъезд. Кузница на западном тракте. Неделя». Ценная информация о перемещениях ключевого командира.
Или Хикари, рассказывая о новых стихах отца, могла обмолвиться:
— Отец так расстроился, его не пригласили на совет к даймё по поводу нового сада… Говорит, советник Икэда специально его обошел, теперь все решения по ландшафту будет принимать его протеже.
И в памяти Дзюнъэя тут же откладывалось: «Напряженность. Советник Икэда vs. поэт. Возможность манипуляций. Сад — приоритет даймё».
Даже ворчание почтенного Дзи стало источником данных:
— Опять этот наглец Рюноскэ отца своего достаёт, — ворчал старик, протирая очки. — Просит назначить его в охрану северных складов. Место тихое, денег мало, зато взятки брать можно с возчиков. Ушлая рожа.
«Рюноскэ. Северные склады. Коррупция. Уязвимость логистики».
Каждый вечер, лёжа в темноте, Дзюнъэй прокручивал в голове весь услышанный за день материал. Затем, убедившись, что все спят, он нащупывал свою доску и острым гвоздём делал новые, крошечные зарубки. Его система усложнилась. Теперь это была не просто летопись, а шифрованный отчёт, полный условных обозначений и приоритетов.
Ночи стали кошмаром. Ему снилось, что Мудзюн, Кэнта и Хикари — одно лицо, которое смотрит на него с укором и шепчет: «Предатель». Он просыпался в холодном поту, сжимая кулаки, и его первым импульсом было стереть все зарубки, уничтожить улики против себя.
Но он не мог. Дисциплина оказывалась сильнее угрызений совести. Он был инструментом. И инструмент не имеет права отказываться от работы.
Однажды Кэнта влетел к нему в канцелярию в необычайном возбуждении.
— Дзюн! Ты не поверишь! Мне поручили настоящее дело! — он сиял как медный таз. — сопровождение отца на инспекцию новых укреплений на северной границе! Целых три дня в пути! Это же настоящая миссия!