Дзюнъэй улыбнулся, делая вид, что разделяет его восторг, а внутри всё похолодело. «Генерал Мабучи. Инспекция. Северная граница. Три дня. Маршрут? Состав охраны?» — вопросы вихрем пронеслись в его голове.
— Это опасно? — жестами спросил он, изображая беспокойство за друга.
— Да ну! — махнул рукой Кэнта. — Там сейчас тихо, как в могиле. Отряд всего двадцать человек. Мы на постоялых дворах ночевать будем, а не в поле. Отец говорит, это больше для виду, чтобы народ видел, что командование не дремлет.
Дзюнъэй кивнул, словно успокоенный, а его память уже фиксировала: «Маршрут: постоялые дворы. Охрана: 20 чел. Угроза: низкая. Цель: показательная».
Когда Кэнта ушёл, Дзюнъэй почувствовал приступ тошноты. Он только что выведал у своего друга детали его миссии, чтобы потом передать их врагу. Потенциальному врагу. Он вышел во внутренний дворик и его вырвало за углом, в кустах.
Вечером того же дня Хикари нашла его сидящим на ступеньках у сада, с пустым взглядом.
— Что-то случилось? — спросила она, садясь рядом.
Он не мог сказать. Он мог только покачать головой и жестом показать: «Устал».
— Ты стал другим, — сказала она, и в её движениях была лёгкая грусть. — Твоя тень стала… гуще. Колючей. Я чувствую, что ты где-то далеко, даже когда ты рядом.
Он посмотрел на неё, и ему захотелось всё выложить. Рассказать правду. Сбросить этот страшный груз. Но он лишь потянулся и жестом, которому она его научила, провёл пальцем по её ладони — «Я здесь». Это была ложь. Его здесь не было. Здесь была только скорлупа, оболочка, за которой прятался измученный шпион.
Она взяла его руку в свои и крепко сжала. Её прикосновение было тёплым и настоящим. И от этого ему стало ещё больнее.
Он вёл двойную жизнь, и каждая из них требовала его всего. Он разрывался на части, и с каждым днём трещина становилась всё шире. Он знал, что скоро ему придётся выбрать. И любой выбор будет означать конец.
Напряжение, в котором жил Дзюнъэй, начало сказываться. Он стал рассеянным. Наливал себе чай, забывая, что чашка уже полна. Останавливался посреди коридора, забывая, куда и зачем шёл. Его знаменитая концентрация, способная часами удерживать мельчайшие детали, давала сбои. Однажды он целый день проходил с крошечным клочком бумаги, прилипшим к подошве, и никто, кроме одного человека, не обратил на это внимания.
Этим человеком был Соко.
Старый мастер, казалось, видел всё, оставаясь при этом невидимым сам. Он наблюдал за метаморфозами «немого писца» с невозмутимым спокойствием мудреца, видящего игру детей в песочнице.
Однажды вечером, когда Дзюнъэй пытался зажечь лампу, трижды роняя кремень от нервной дрожи в руках, из темноты раздался спокойный голос:
— Огонь не зажжётся, если душа полна ветра.
Дзюнъэй вздрогнул и обернулся. Соко стоял в тени арки, куря свою длинную трубку. Его лицо было скрыто в сумраке, но глаза светились тихим, немигающим светом.
— Пройдёмся, — сказал старик не вопросом, а констатацией факта и, не дожидаясь ответа, повернулся и пошёл по направлению к своему любимому саду.
Дзюнъэй, повинуясь, поплёлся за ним. Они шли молча, и только скрип сандалий Соко по гравию нарушал тишину.
В саду старик остановился у пруда и указал трубкой на отражение луны в воде.
— Смотри, — произнёс он. — Луна совершенна и неизменна. Но вода встревожена. И от этого её отражение дрожит и распадается. Чтобы увидеть истинную суть вещи, нужно смотреть прямо на источник, а не на его искажённое подобие.
Он повернулся к Дзюнъэю.
— Твоя вода, мальчик, похоже, переживает шторм. И твоя тень от этого стала длиннее и резче. Она падает не так, как должна падать тень простого писца.
Дзюнъэй замер, чувствуя, как холодный пот выступает на спине. Он опустил голову, готовясь к разоблачению.
Но Соко не стал обвинять. Он говорил тихо и рассудительно.
— Замок — старое место. Его стены помнят много историй. И много теней. Одни тени — чёрные, злые. Другие — просто… другие. — Он сделал паузу, выпуская колечко дыма. — Важно не то, что ты за тень. Важно, что ты ею прикрываешь.
Он подошёл ближе, и его голос стал ещё тише.
— Будь осторожен. Песок знает множество ушей, а стены — множество глаз. Попытка служить двум господам редко заканчивается хорошо для слуги. Обычно она оставляет его на коленях посреди дороги, пока оба господина едут дальше, даже не оглянувшись.
Это было не обвинение. Это было предупреждение. И оно било точно в цель.