Монета жгла ладонь. Не украденная. Поданная. Милость. Унижение было острее голода.
Ночью он забился под полуразрушенный мост, прижимаясь к холодным камням. Дождь застучал по настилу над головой. Он дрожал, кутая руки в рукава. Все его знания о ста видах убийства, о ядах, о взломах любых замков были бесполезны здесь, против простого холода. Он думал о тёплой печке в канцелярии клана, о горячей похлёбке. Впервые он по-настоящему, кожей и костями, почувствовал уязвимость тех, кого он всегда считал статистами на большой сцене войны — простых людей. Их жизнь висела на волоске от урожая, от милости господина, от случайной простуды.
Через три дня пути вдали показались знакомые очертания. Замок Каи. Не неприступная крепость врага, а место его новой тюрьмы. Сердце его учащённо забилось — не от страха перед опасностью, а от страха перед разоблачением.
У главного моста его остановили двое стражников в доспехах со знакомым фамильным моном Такэды.
— Стой! Цель визита? — прогавкал один из них, молодой и бдительный.
Дзюнъэй опустил голову и, дрожащими руками, подал свою пропускную табличку — искусную подделку, сделанную Косукэ — лучшим мастером клана. Второй стражник, более старший и обрюзгший, взял её, лениво оглядел.
— От управителя замка Камиды? Опять писцов не хватает? — пробурчал он. — Ладно. Обыскать его, Тэцу.
Молодой стражник Тэцу с деловитым видом принялся за работу. Его руки, грубые и сильные, шарили по складкам убогого кимоно, ощупывали пояс, заглянули в котомку с письменными принадлежностями. Дзюнъэй стоял, не дыша, полностью отдав себя на их милость. В его голове пронеслись воспоминания: он мог бы обезвредить их обоих за один удар сердца, используя лишь кисть для письма. Но он был голым, беззащитным. Единственное, что ему нужно было скрыть, было спрятано у всех на виду — его прошлое, его личность. Это было страшнее, чем проносить за пазухой клинок.
Тэцу, обыскивая его, ворчал себе под нос, больше от скуки, чем от подозрительности:
— О, ещё один молчун. Давно не было. Надеюсь, ты пишешь быстрее, чем тот, старенький, а то он уже полгода письмо своей невесте пишет, мы все за него переживаем! Ну, вроде чисто. Проходи.
Он грубо похлопал Дзюнъэя по плечу, указывая на мост. Тот подобрал свою котомку, сжался в комок и зашаркал через мост, к массивным дубовым воротам, увенчанным гербом Тигра.
Он не оглядывался. Он чувствовал на спине взгляды стражников. И тысячи невидимых глаз своего клана, наблюдающих за тем, как их тень делает свой первый шаг в логово потенциального врага. Один неверный шаг, одна проскользнувшая тень былого навыка — и игра будет проиграна, даже не начавшись.
Воздух в замке Каи был иным. Он не был наполнен запахом соснового леса и свободы, как в Долине, или сыростью и страхом, как в пещере. Он был густым, тяжёлым, пропитанным ароматами старой древесины, лака для доспехов, воска для полов и неслышным гулким эхом власти. Дзюнъэй шёл по бесконечным коридорам, следуя за широкой спиной самурая Окубо — того самого, чью желудочную колику он когда-то унял отваром из имбиря.
Окубо, теперь облачённый в соответствующую замку даймё одежду, время от времени оборачивался, с жалостью поглядывая на своего немого спутника.
— Не робей, мальчик, — бурчал он, хотя думал, что тот не слышит. — Работа найдётся для всех. Главное — не попадаться под ноги даймё и его советникам.
Они предстали перед управителем замка, суетливым и важным мужчиной по имени Танака, который пах сандаловым деревом и недовольством. Его кабинет был завален свитками, а сам он выглядел так, будто вот-вот взорвётся от накопившихся дел.
— Кого это ты привёл, Окубо? — буркнул он, даже не поднимая глаз от бумаг.
— Это Дзюн, господин управитель. Сирота из сожжённой деревни. Немой. Но почерк, говорят, что надо.
— Немой? — Танака наконец посмотрел на Дзюнъэя с выражением, будто тот принёс ему дохлую рыбу. — Ещё одна абуза? Мне нужны работники, а не калеки!
— Он переписывать может, — настаивал Окубо. — Вам же как раз жалуются, что писцы не успевают. И господин Мабучи желает, чтобы его приняли.
— Ладно, ладно, — Танака махнул рукой. — Пусть докажет.
Он швырнул в сторону Дзюнъэя обрывок бумаги и кисть. Дзюнъэй подобрал их с подобострастным поклоном. Его пальцы, ещё утром дрожавшие от холода, теперь обхватили кисть с врождённой уверенностью. Он обмакнул её в чернильницу и несколькими быстрыми, точными движениями вывел классическое двустишие о красоте зимней луны. Иероглифы легли на бумагу идеально — изящные, с правильным нажимом и безупречным балансом.