Он понимал страшную правду: он уже сделал выбор. Он не хочет быть кинжалом. Он хочет быть кистью. Даже если эта кисть пишет ложь, она все равно творит, а не разрушает. Он хотел защищать этот хрупкий, несовершенный мир, а не уничтожать его.
Но он знал, что клан не отпустит свой инструмент так просто. За ним уже идут. Водоворот начал закручиваться.
В порыве отчаяния и решимости он взял лист бумаги. Обмакнул кисть Хикари в тушь и с идеальной точностью, двумя разными стилями, вывел на нем два слова:
«Дзюн»
и ниже
«Дзюнъэй».
Он смотрел на эти два имени. Два человека. Две жизни. Маска и тот, кто прячется за ней. Смотрел долго, почти не дыша. Затем он медленно, почти ритуально, сложил лист вчетверо и спрятал его в потаённую щель в полу, рядом с завещанием Кэнты.
Он еще не знал, кто он. Но он знал, кем он хочет быть. И что он будет защищать жизнь, которую построил, всеми способами, которые знает. Даже если для этого ему придется снова взять в руки клинок.
Он еще не был воином, восставшим против клана. Он еще не стал мирным писцом. Он — человек на распутье, который впервые в жизни сам выбрал себе цель. И этот выбор страшил его куда больше, чем любое приказание Мудзюна.
Дзюнъэй сидел на циновке в своей каморке, склонившись над низким столиком. В руках он сжимал не кисть, а гладкий, холодный камень с дырочкой посередине — подарок Соко. Он перекатывал его в пальцах, пытаясь поймать тот самый «взгляд в суть вещей», но видел лишь собственную тревогу, искажённо отражающуюся в отполированной поверхности.
Прошла неделя после того, как он чуть не сорвался с Хикари. Тень недоверия, к счастью, рассеялась, растворившись в её доброте и его отчаянных попытках быть смешным и безобидным. Но внутри всё было сведено в один тугой, болезненный узел. Он знал, что задание нельзя откладывать. Клан ждал отчёта.
Мысль о походе к «мёртвому почтовому ящику» вызывала у него физическую тошноту. Это было похоже на дорогу к месту казни, где он сам выступал и в роли палача, и в роли жертвы. Каждый шаг по знакомой тропинке, ведущей из замка, давался с невероятным усилием. Он шёл, облачённый в легенду Дзюна — потрёпанное кимоно, пустая сумка для свитков через плечо, походка уставшего, беззвучного слуги. Но внутри него маршировал Дзюнъэй, и каждый его шаг отдавался эхом: «Предатель. Предатель. Предатель».
Он получил разрешение на отлучку под предлогом поминальной службы по «погибшим в пожаре родственникам». Ирония была настолько горькой, что он едва не скривил губы в саркастической ухмылке. «Да, я иду помянуть себя самого. Убитого вашими же руками».
Путешествие заняло три часа. Он не использовал навыки выживания, позволив дождю промочить себя до костей, а колючкам исцарапать руки. Это было своеобразное самонаказание.
И вот он здесь. У поросшей плющом старой часовни рядом с камнем с расщелиной, которая и была почтовым ящиком.
Сердце его бешено колотилось. Он огляделся — вокруг ни души, лишь шелест листьев и стрекот цикад. Дыхание спёрло. Он надеялся, что расщелина пуста. Что клан забыл о нём. Что его оставят в покое.
Он засунул дрожащие пальцы в холодную, влажную щель.
И нащупал свёрток.
Всё внутри него сжалось в ледяной ком. Он вытащил его. Это был не свиток, а просто плотно свёрнутый, промасленный клочок бумаги. Развернув его, он увидел лишь один-единственный иероглиф, нарисованный углем: «?» — «Всё в порядке?».
Это был безобидный, проверочный вопрос. Общая информация. Ничего особенного.
Но для Дзюнъэя он прозвучал как оглушительный удар гонга. Он упал на колени, сжимая злосчастную бумажку в кулаке. Он должен был ответить. Он должен был солгать. Он должен был не добыть информацию, а сознательно исказить её, чтобы защитить тех, кого он… кого он что? Любил? Да. Боялся потерять? Тоже да.
Он разложил на колене крошечную дорожную чернильницу и кисточку. Его пальцы, привыкшие к точности и чистоте линий, дрожали. Он вывел ответ, стараясь изменить почерк, сделать его более неуверенным: «Всё спокойно. Ворота крепкие. Люди довольны едой».
Он хотел написать «никто ни о чём не подозревает», но не смог вывести эти слова. Вместо этого он добавил: «Дожди идут. Дороги размыло».
Боже, я пишу клану отчёт о погоде. Мудзюн точно пришлёт убийцу, просто чтобы прекратить это позорище, — пронеслось у него в голове с горькой усмешкой.