Он сунул записку обратно в расщелину и отшатнулся, как от гремучей змеи. Миссия выполнена. Он должен чувствовать облегчение. Но он чувствовал только стыд и гнетущую тяжесть. Он только что совершил своё предательство. Не клана — себя самого. Он предал свою суть шиноби, солгав своему господину.
Обратная дорога показалась ему втрое длиннее. Каждый встречный крестьянин, каждый патруль самураев Такэды бросал на него подозрительные взгляды, будто читая на его лице клеймо предателя. Он шёл, опустив голову, и его шаги были такими тяжёлыми, словно к ногам были прикованы гири.
Когда замок наконец показался вдали, его охватило странное, двойственное чувство. Это была не крепость врага, а… дом. Место, где его ждали. Где Хикари, возможно, испекла новые моти. Где Кэнта будет надоедать ему рассказами о своих тренировках. Где даже ворчливый старый писец был частью знакомого, почти родного мира, который он только что предал.
Его впустили без вопросов. Первым, кого он увидел, входя на внутренний двор, была Хикари. Она поливала цветы у входа в свою комнату. Увидев его, она улыбнулась той самой улыбкой, которая заставляла его забыть обо всём на свете.
«Ты вернулся, — сказали её глаза. — Всё хорошо?»
Он кивнул, пытаясь изобразить усталую, но мирную улыбку. Он подошёл ближе, и она, заметив его бледность, нахмурилась. Её пальцы сложили вопрос: «Ты заболел? Устал?»
И тут он совершил ещё одно предательство. Второе за сегодня. Меньшее, но оттого не менее горькое.
Он жестами, которые она сама его научила, солгал ей. Впервые.
«Да, просто устал с дороги. И голова немного болит».
Он видел, как её лицо омрачилось беспокойством. Она тут же схватила его за руку и повела к колодцу, чтобы умыть лицо холодной водой, потом сунула ему в руки тёплую лепёшку, только что испечённую на кухне.
Он принимал её заботу, и каждый её жест был для него ножом. Он лгал ей. Он, который клялся себе защищать её свет, омрачал его своей ложью.
В этот момент из-за угла вывалился Кэнта, красный и запыхавшийся после тренировки.
— Дзюн! Ты где пропадал? Я тебе новый приём хотел показать! Смотри!
Он, недолго думая, схватил деревянный меч и начал демонстрировать какой-то невероятно сложный и абсолютно непрактичный манёвр, который закончился тем, что он сам себя ударил по лбу рукоятью и едва не свалился в кусты.
Дзюнъэй замер, наблюдая за этой клоунадой. И вдруг его плечи сами собой задрожали. Сначала тихо, потом сильнее. Из его горла вырвался беззвучный, судорожный смех. Он смеялся над глупостью друга, над абсурдностью всей ситуации, над самим собой. Он смеялся, пока на глазах не выступили слёзы — слёзы облегчения и отчаяния.
Кэнта, потирая лоб, смотрел на него с недоумением, а потом тоже начал хохотать.
— Что? Что такое? Это же гениальный приём! Это… это тактическая неожиданность! Самого себя ошеломить, чтобы противник растерялся! Ты понял? Понял, да?
Дзюнъэй, всё ещё давясь беззвучным смехом, кивал, делая вид, что он действительно впечатлён этой «тактикой».
Хикари смотрела на них обоих, качая головой, но на её губах тоже играла улыбка. Тень беспокойства, наведённая его ложью, казалось, немного отступила перед этим дурачеством.
Дзюнъэй смеялся, зная, что его ответ клану — жалкая капля в море их ожиданий. Зная, что это ненадолго. Зная, что в расщелине того камня уже зреет новая, куда более страшная записка.
Но в этот миг, под звуки хохота Кэнты и видя улыбку Хикари, он позволял себе эту маленькую, горькую победу. Он купался в их свете, даже если его тень от этого становилась только чернее и длиннее.
Глава 9
Тишина длилась ровно десять дней. Десять дней нервного ожидания, когда Дзюнъэй вздрагивал от каждого шороха, а каждую новую записку из канцелярии принимал за смертный приговор. Но ничего не происходило. Никаких костей, никаких сломанных стрел. Он начал позволять себе надеяться. Может, его никчёмный отчёт и дурацкие отговорки сработали? Может, клан решил, что он окончательно испортился как инструмент, и махнул на него рукой?
Эта надежда была такой же хрупкой и сладкой, как ледяной узор на зимнем окне. И, как узор, она растаяла в одно мгновение.
Его послали на рынок за новой партией бумаги и тушью. Рутинное, почти медитативное задание. Он наслаждался простотой: потрогать грубую бумагу, понюхать тушь, выбрать кисти. Обычная жизнь обычного человека.
Он как раз торговался с полуслепой старухой-продавщицей за пачку бумаги «всего-то с небольшим браком», когда его слуха достигло нечто, вклинившееся в общий гомон рынка. Настойчивое, монотонное, как заклинание.