Танака взял листок, и его брови поползли вверх.
— Хм… Действительно… — он пробормотал, сравнивая почерк с каким-то документом на своём столе. — Ладно. Беру. Определи его в третью канцелярию. Пусть переписывает испорченные сыростью списки провизии. С этой работой даже немой справится.
В этот самый момент дверь в кабинет распахнулась. В коридоре за спиной Танаки появились две фигуры. Дзюнъэй узнал их мгновенно, ещё до того, как поднял взгляд. Такэда Сингэн и его тень — адъютант Хосидзима.
Сердце Дзюнъэя замерло, а затем принялось колотиться с такой силой, что ему показалось, его слышно во всей комнате. Он опустил голову ниже, съёжился, стараясь казаться ещё меньше, ещё незаметнее.
Такэда что-то говорил Хосидзиме о новых укреплениях на северной границе. Его взгляд, быстрый и всевидящий, скользнул по кабинету, на секунду задержавшись на новом лице. В его глазах не было узнавания. Было лёгкое, мимолётное любопытство, с которым смотрят на новую деталь интерьера — на новый ковёр или вазу. Взгляд человека, который привык отмечать всё.
Хосидзима, чьи глаза видели всё и сразу, тут же шепнул что-то на ухо даймё, кивнув в сторону Окубо и Дзюнъэя. Вероятно, пересказывал ту же самую легенду о «бедном немом сироте».
Такэда выслушал, кивнул с нейтральной вежливостью и прошёл дальше, даже не замедлив шага. Хосидзима бросил на Дзюнъэя последний, быстрый, аналитический взгляд — холодный, оценивающий, но лишённый подозрения. Просто фиксация факта.
Когда их шаги затихли в коридоре, Дзюнъэй смог выдохнуть. Он не осознавал, что задерживал дыхание. Это сработало. Он был никем. Пустым местом.
Его отвели в третью канцелярию. Комната была залита тусклым светом из узких окон и наполнена кисловатым запахом старой бумаги, плесени и потёртого дерева. Несколько писцов склонились над низкими столиками. В воздухе стоял монотонный шелест бумаги и ворчание.
Старый писец с лицом, сморщенным, как печёное яблоко, и в очках, сползающих на кончик носа, указал ему на свободное место в углу.
— Садись, новичок. Вот тебе работа, — он швырнул в сторону Дзюнъэя стопку полуистлевших, покрытых плесенью свитков. — Списки провизии за прошлый год. Сырость их попортила. Перепиши всё заново. И смотри у меня…
Старик, которого все звали Дзи-сам (почтенный Дзи), оказался его номинальным начальником. Он ворчал непрерывно.
— Эй, ты, Немой! Не так быстро перо двигай! Бумагу порвёшь, осёл деревенский! И чернила экономь, — он тыкал в воздух костлявым пальцем, — они нынче дороже твоей жизни! На твою жалкую рожу и то меньше потратят!
Дзюнъэй лишь кивал, делая вид, что старается угодить. Его рука, однако, двигалась сама собой — быстро, чётко, без единой помарки. Он погрузился в монотонный ритм работы. Иероглиф за иероглифом. «Рис… 100 мешков… Соя… 50 бочонков…»
Это была не работа. Это была медитация. Пытка скукой. Он сидел в углу, среди ворчащих стариков и пахнущих пылью свитков, и чувствовал, как острое лезвие его разума медленно, но верно тупится о бесконечные списки провизии.
Но где-то в глубине сознания, за стеной показного смирения, он уже начал работу. Его глаза, опущенные к бумаге, фиксировали всё: кто куда ходит, кто с кем говорит, распорядок дня. Его уши, настроенные на малейшие звуки, вылавливали обрывки разговоров, жалоб, сплетен.
Он был немым во дворце. Невидимкой. И это было самой сложной миссией в его жизни.
Луч слабого утреннего солнца, едва пробивавшийся сквозь узкую щель окна-бойницы, был для Дзюнъэя не добрым знаком нового дня, а безжалостным будильником, вырывавшим его из кратковременного забытья. Его «комната» представляла собой нишу, отгороженную от общего спального помещения для низших слуг тонкой перегородкой. Воздух был густым и спёртым, пах немытыми телами, старыми татами и тоской.
Подъём. Хриплый кашель кого-то из соседей, звяканье ночного горшка, отрывистые команды старшего по покоям. Дзюнъэй вливался в этот поток полусонных, угрюмых людей, автоматически повторяя их движения: свернуть постель, умыться ледяной водой из общего таза, надеть своё убогое, поношенное кимоно, уже пропитанное въедливым запахом дешёвых чернил.
Завтрак в общей столовой был таким же быстрым и безрадостным, как и всё здесь. Миска жидкой рисовой каши с крошечным кусочком маринованной редьки. Он съедал это за несколько минут, наблюдая, как другие слуги торопливо проглатывали свою порцию, спеша занять получше место в канцелярии или просто урвать лишнюю минуту сна, прислонившись к стене.