Он развернул записку. Почерк был тем же, что и в бане — чётким, безжалостным.
«Печать — полная копия настоящей. Воспользуйся ею. Подделай письмо от имени Мабучи к торговцу оружием из провинции Каи. В тексте укажи требование крупного отката за контракт на поставку новых партий мечей. Подбрось письмо в его кабинете так, чтобы его обнаружил ревизор. Срок — трое суток. Не выполнишь — найдём другой способ. Начнём с твоего друга-самурая».
Угроза жизни Кэнты прозвучала как скрип натянутой тетивы. Все его сомнения, все попытки саботировать задание, все робкие надежды — всё это было раздавлено этим одним предложением.
Трое суток. Семьдесят два часа на то, чтобы уничтожить жизнь честного человека и его сына.
Его руки сами потянулись к украденным им на время бумагам Мабучи. Он нашёл несколько расписок, написанных его рукой. Он разложил их на столе, рядом с печатью и чистым листом бумаги.
Его профессиональное чутьё шиноби взяло верх над смятением. Он анализировал почерк: нажим, наклон, особенности написания отдельных иероглифов. Его пальцы сами сжимались, повторяя движения генерала. Он был мастером подделки. Его учили этому лучшие специалисты клана. Это была его работа.
Он приготовил тушь, подобрал кисть. Всё было готово. Он обмакнул кисть…
И не смог.
Рука отказалась повиноваться. Она дрожала, как в лихорадке. Перед глазами встало лицо Кэнты, его беззаботная улыбка. Лицо Мабучи, его строгий, но справедливый взгляд. Он слышал слова: «Делать маленькое дело с большим старанием».
Он отшвырнул кисть. Она покатилась по полу, оставляя за собой чёрную прерывистую линию. Он схватился за голову. Он не мог. Он просто не мог этого сделать.
Тогда он попробовал пойти от противного. Он решил сделать подделку нарочито плохой, такой, чтобы её сразу раскрыли. Он взял кисть левой рукой и вывел первые несколько иероглифов — кривых, неуверенных, с кляксами.
Это выглядело ужасно. Так не писал бы даже пьяный Мабучи. Это была карикатура.
И это его не устроило. Его профессиональная гордость, его перфекционизм, вбитые в него годами тренировок, восстали против такого безобразия. Это был не саботаж — это было издевательство над собственным мастерством.
С рычанием ярости, направленной на самого себя, он схватил кисть правой рукой и с яростной, сконцентрированной энергией начал писать. Идеально. Безупречно. Каждый штрих, каждый изгиб — точная копия почерка генерала. Он писал текст, полный подлых намёков и циничных требований взятки. Его тошнило от каждого слова, но его рука была твёрдой как скала.
Через час работа была закончена. Он откинулся назад, залитый холодным потом. Перед ним лежало безупречное, абсолютно убедительное доказательство измены. Шедевр подлога.
Он взял печать, обмакнул её в красную краску и с лёгким щелчком поставил оттиск внизу документа. Алый знак клана Мабучи, символ его чести, теперь украшал грязную ложь.
Дзюнъэй смотрел на готовое письмо, и его охватило странное, почти истерическое желание засмеяться. Он сделал это. Он создал орудие для убийства репутации человека, которого уважал. И сделал это блестяще.
Он спрятал письмо и печать в потайную щель в полу. Трое суток. Завтра ему предстояло проникнуть в кабинет Мабучи и подбросить этот смертный приговор.
Он не знал, как он это сделает. Он не знал, сможет ли он вообще это сделать.
В этот момент в дверь постучали. Он вздрогнул, как преступник, и диким взглядом посмотрел на вход.
— Дзюн? Ты тут? — это был голос Кэнты. — Открывай! Я с гостинцем!
Дзюнъэй, с трясущимися руками, кое-как привёл себя в порядок и открыл дверь.
Кэнта стоял на пороге с подносом, на котором дымились две миски с лапшей.
— Видел, что ты с рынка вернулся, и ничего не ел! Небось, опять деньги на свою коллекцию перьев потратил! Так и быть, поделюсь ужином! От отца передача — он тут же догадался о твоём участии и тебя за помощь с отчётами благодарит! Говорит, ты «образец служаки»! Ну что, я же говорил, что он тебя оценит!
Он ввалился в комнату, поставил поднос на стол и уселся на циновку, с аппетитом хлебая лапшу.
Дзюнъэй сидел напротив, смотря на него. Он смотрел на его живое, улыбающееся лицо, на его доверчивые глаза. Он слышал слова благодарности от отца, того самого человека, чьё унижение он только что подписал своей собственной рукой.
Он взял свою миску. Лапша была вкусной, горячей, пахла специями и чем-то домашним. Но для него она была горче полыни. Каждый глоток отдавался в его горле комом стыда и ненависти к себе.
Кэнта что-то рассказывал, смеялся, а Дзюнъэй сидел и молча кивал.