Его день был расписан с поминутной точностью, от которой хорошо было бы мозгу любого свободного человека, но сводил с ума его — человека, чья жизнь раньше состояла из непредсказуемости и адреналина.
Он сидел за низким столиком в своём углу третьей канцелярии. Спина затекала от постоянного скрюченного положения, глаза слезились от напряжения и тусклого света. Перед ним громоздилась всё та же стопка испорченных сыростью свитков со списками провизии. «Учёт бобов адзуки за третий месяц», «Распределение соломы для подстилки лошадям», «Акт ревизии запасов вяленой рыбы». Он переписывал их снова и снова, и его идеальный почерк начинал казаться ему проклятием. Его рука выводила иероглиф «рис» в пятидесятый раз за день, и ему чудилось, что зерно это на самом деле — песок, медленно засыпающий его живьём.
Его разум, отточенный для анализа тактической обстановки и мгновенных решений, начал сходить с ума от скуки. Он ловил себя на том, что мысленно рассчитывал, сколько кинжалов можно выковать из железа, потраченного на одну подкову для лошади Такэды, или как незаметно отравить бочку с соевым соусом, используя только то, что растёт в замковом саду. Это были бессмысленные, абсурдные мысли, порождённые голодным по настоящему делу интеллектом.
Его враги теперь были иными. Не свирепые самураи с занесёнными катанами, а сквозняк, коварно задувавший светильник и заставлявший его чаще разводить чернила. Не безмолвные стражи, а муха, которая с назойливым жужжанием пикировала прямиком в его чернильницу, чтобы устроить там самоубийственное купание. Однажды он рефлекторно поймал её на лету пальцами, движением таким быстрым, что она даже не успела взмахнуть крылом. Он замер, осознав свой промах, и разжал пальцы, делая вид, что просто почесал ладонь. Муха, оглушённая, упала на пол, где её тут же затоптала грубая сандалия почтенного Дзи.
— Эй, Немой! Не зевай! — проскрипел старик. — Опять в облаках витаешь? Мечтаешь, как бы чернила поскорей кончились? Не дождёшься!
Ночью, когда казарма погружалась в тяжёлый, сопящий сон, его тело требовало действия. Лежать на жёстком татами и слушать храп соседей было пыткой. Однажды он попытался сделать серию незаметных упражнений на растяжку и напряжение мышц, лёжа под тонким одеялом. Он двигался медленно, в такт чьему-то посапыванию, чувствуя, как обрадованные мышцы наливаются силой. Но один из слуг, молодой парень по имени Итиро, ворочался и пробормотал сквозь сон: «Крысы… опять под полом шуршат…»
Дзюнъэй замер, превратившись в статую. Больше он не рисковал.
Вместо этого он начал тренировать то, что пока было невозможно отнять — свою память. Лёжа в темноте, он прокручивал в голове всё, что видел и слышал за день: лица, разговоры, расположение комнат, маршруты патрулей. Он мысленно составлял карту замка, помечая всё, что могло пригодиться. А потом, удостоверившись, что все спят, он нащупал под своим татами неровность на деревянном полу. Кончиком украденного гвоздя он делал крошечные, невидимые глазу зарубки — свой шифрованный дневник. Каждая чёрточка была крупицей информации: «Кэнта. Недоволен поставщиком сена». «Хосидзима. Трижды за день у покоев даймё». Это было опасно, но это напоминало ему, кто он и зачем здесь. Это была его единственная нагрузка на память и интеллект.
Однажды, разнося кипы переписанных документов по кабинетам, он решил потренировать свою походку. Он шёл по длинному, пустынному коридору, неся стопку бумаг перед собой, как щит. Вместо своего обычного шаркающего шага он попытался двигаться так, как привык — абсолютно бесшумно, с идеальной координацией, едва касаясь пола носками ног. Он так сконцентрировался на этом, вживаясь в приятное чувство контроля над телом, что забыл о внешнем мире.
Он не заметил низко висевший на потолке бумажный фонарь.
Раздался оглушительный (как ему показалось) хруст расщепляющегося дерева. Он ударился лбом о крепление, фонарь закачался, а бумага вспыхнула от тлеющего внутри светильника.
Дзюнъэй отпрыгнул назад, инстинктивно приняв оборонительную стойку, но тут же съёжился, изобразив испуг. На шум примчалось несколько стражников и, конечно, управитель Танака, красный от ярости.
— Ты! Опять ты, неуклюжий болван! — закричал он, тыча пальцем в Дзюнъэя. — Я так и знал! Дармоед! Тебе поручено бумагу носить, а не замок громить! Стоимость фонаря вычту из твоего жалования! За следующие полгода!
Дзюнъэй стоял, опустив голову, чувствуя на себе смешки других слуг. Управитель, продолжая ворчать, ушёл. А молодой стражник Тэцу, тот самый, что обыскивал его у моста, позже, проходя мимо, хлопнул его по плечу.