Он просыпался в холодном поту, с сердцем, готовым выпрыгнуть из груди, и сжимал под одеялом рукоять подаренного кинжала. Единственное, что было реальным в этом кошмаре.
Однажды ночью, после очередного кошмара, он не выдержал. Он встал, вышел в заброшенную кладовую на окраине замка и начал тренироваться. Не упражнения на растяжку, а настоящие, яростные, боевые связки. Он представлял себе Дзина, его ледяные глаза. Он наносил удары по пустоте, двигался в кромешной тьме, оттачивая каждый удар, каждое движение.
Он сражался с призраками прошлого. И понемногу, в этой тихой, одинокой войне, к нему возвращалась его настоящая суть. Не Дзюна-писца. А Дзюнъэя-ниндзя. Испуганного, загнанного в угол, но готового дать отпор.
Он понимал, что клан не станет ждать вечно. Его время на исходе. И когда они придут, он уже не будет дрожащей мышью. Он будет готовым к бою зверем. Пусть и обречённым.
Заброшенная кладовая стала его убежищем и его чистилищем. Каждую ночь, когда замок погружался в сон, а по коридорам начинали бродить лишь призраки и ночные стражи, Дзюнъэй пробирался туда. Он приходил туда снова и снова, как одержимый.
Комната была забита хламом: сломанной утварью, старыми циновками, пахнущими пылью и затхлостью. Но в центре было немного свободного места. Именно здесь, в луне света, пробивавшемся через зарешечённое окошко под потолком, он и проводил свои тёмные ритуалы.
Он не просто тренировался. Он изливал свою ярость, свой страх, своё отчаяние в движения. Он отрабатывал броски несуществующих сюрикенов в щели между половицами, представляя себе лицо Дзина. Он наносил беззвучные удары по груде старых мешков, воображая, что бьёт Мудзюна, своего отца-тюремщика. Он двигался в полной тишине, его тело было мокрым от пота, мышцы горели, но он не останавливался. Это был единственный способ не сойти с ума.
В этих тренировках было что-то первобытное, очищающее. С каждым ударом, с каждым точным, выверенным движением он чувствовал, как его прежняя, железная воля прорезает толщу страха и неуверенности. Он напоминал сам себе, кто он на самом деле. Не жалкий писец, а оружие. Опасное и точное.
Но эта ночная активность не могла не сказаться на его дневной жизни. Он стал ещё более замкнутым, отстранённым. Синяки под глазами стали постоянными, движения — резкими, порывистыми. Он сознательно начал отдаляться ото всех, чтобы защитить их. Чтобы надвигающаяся на него буря никого не задела.
С Хикари это было больнее всего. Она чувствовала его отдаление и пыталась достучаться. Как-то раз она принесла ему новую тушь, которую ей подарил отец.
— Она очень стойкая, — сказала она, стараясь поймать его взгляд. — Не будет расплываться, даже если прольёшь воду. Попробуй.
Он лишь кивнул, не глядя на неё, и сделал вид, что погрузился в работу. Он видел, как её улыбка померкла, как она неуверенно положила тушь на край стола и медленно вышла. Его сердце сжалось от боли. Он хотел крикнуть ей вслед, что это не она, что это он, что он должен… Но он не мог. Он мог только молчать и отталкивать её всё дальше.
С Кэнтой было проще, но не менее больно. Тот, конечно, сразу заметил перемену.
— Дзюн, ты что, опять в своей скорлупе сидишь? — ворвался он как-то утром в канцелярию. — Хватит уже! Пошли, я тебя в новые горячие источники отведу! Там такие девушки массажистки… ой, то есть… целебные воды!
Дзюнъэй лишь мрачно помотал головой, делая вид, что не понимает. Он видел, как лицо Кэнты омрачилось искренним недоумением и обидой.
— Ладно, — вздохнул тот. — Сиди тут со своими свитками. Скучным ты стал, друг.
Это было хуже любого упрёка. «Скучным ты стал». Он, мастер маскировки и легенд, стал слишком хорош в роли унылого, замкнутого писца. Он построил вокруг себя стеклянный колокол, и каждый удар сердца по его стенкам отдавался болью одиночества.
Однажды вечером, возвращаясь из своей ночной кладовой, он почти столкнулся со старым Соко. Мастер как будто случайно вышел прогуляться в этом заброшенном крыле. Его внимательный взгляд скользнул по вспотевшему лицу Дзюнъэя, по его напряжённой позе.
— Ночью воздух свежее, — произнёс Соко, глядя куда-то в сторону. — Хорошо для размышлений. И для… разминки застоявшихся мышц.
Дзюнъэй замер, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Соко знал. Он всё видел.
Но старый мастер не стал ничего спрашивать. Он просто молча протянул ему небольшую бамбуковую кружку с дымящимся ароматным чаем.