Это было сложно. Слишком сложно. Он видел, как в глазах Соко мелькает недоумение. В отчаянии Дзюнъэй начал рисовать быстрее, линии становились рваными, неразборчивыми. Он изобразил мёртвую птицу, кость, зажатую в клюве. Он показывал на календарные отметки на стене, показывал десять пальцев, потом меньше…
Он понимал, что выглядит как сумасшедший. Его «исповедь» была хаотичным, бессвязным бредом. Он чувствовал, как слёзы злости и беспомощности наворачиваются на глаза. Он швырнул палочку и закрыл лицо руками, его плечи затряслись.
Последовала долгая пауза. Было слышно только шипение кипящей воды. Потом Соко медленно налил чай в две чашки. Аромат свежезаваренной хризантемы наполнил маленький домик.
— Иногда, — тихо начал Соко, — чтобы спасти сад, приходится выпалывать сорняки. Но садовник всегда пачкает руки. Важно помнить, ради чего ты это делаешь.
Дзюнъэй поднял голову. В глазах старика не было осуждения. Была лишь глубокая, усталая печаль.
— Ты просишь совета, но не говоришь всей правды. Это мудро. — Соко сделал глоток чая. — Но и я не могу дать совет, не видя всей картины. Кто твои враги?
Дзюнъэй замер. Это был момент истины. Он мог отказаться. Или он мог довериться. Он медленно протянул руку и на чистом месте песка с идеальной точностью вывел знак клана Кагэкава — стилизованную волну.
Соко замер. Его чашка остановилась на полпути ко рту. Он долго смотрел на знак, а потом медленно, тяжело выдохнул.
— О. — Это было не слово, а стон. — Это… глубокие воды. Очень глубокие. И опасные.
Он поставил чашку и некоторое время молча смотрел на знак, словто читая в нём целую историю.
— Бегство — не выход. Прятаться можно вечно. Иногда лучшая защита — это нападение. Но чтобы ударить, нужно видеть цель. — Он посмотрел на Дзюнэя. — Ты знаешь свою цель?
Дзюнъэй покачал головой. Он знал только исполнителей. Не командиров. Не мозг.
Соко кивнул.
— Тогда твой путь ясен. Ищи цель. И помни: тень не может существовать без света. Но она может выбрать, что защищать от палящего солнца. Ты выбрал свой свет. Теперь будь готов защищать его не только от лжи, но и от меча.
Он допил свой чай и вдруг, к удивлению Дзюнэя, его лицо озарила лёгкая, почти озорная улыбка.
— И в следующий раз, если будешь подделывать документы, — добавил он совершенно не к месту, — используй бумагу не из северных складов, а из южных. Она менее пористая и лучше впитывает чернила, не давая им растекаться. — Он увидел шок на лице Дзюнэя и усмехнулся: — Расслабься, мальчик. Я стар, а не слеп. Иди. И будь осторожен.
Дзюнъэй вышел из чайного домика со странным чувством. Он не получил готового решения. Но он получил нечто большее — понимание. И предупреждение. Соко знал. Возможно, знал больше, чем показывал. И его совет был ясен: чтобы спасти Кэнту, нужно атаковать источник угрозы. А для этого нужно выяснить, кто отдаёт приказы.
Его стеклянный колокол дал трещину. В него проник свежий воздух. И он был полон запахом грозы.
Возвращаясь от Соко, Дзюнъэй не чувствовал облегчения. Напротив, слова старого мастера легли на его плечи новой, тяжёлой ношей. «Чтобы ударить, нужно видеть цель». Цели не было. Была лишь тень Дзина и безликий клан где-то далеко.
Он заперся в своей каморке. Оставалось пять дней. Пять дней до казни Кэнты или его собственного разоблачения. Пять дней на чудо, которое не происходило.
Он сел на циновку и выложил перед собой всё, что у него было. Всё его «оружие».
Сначала — кинжал Кэнты. Простой, но добротный клинок в неброских ножнах. Подарок друга. Символ доверия, которое он предавал каждый день своим молчанием. Он был острым, прямым, честным. Как и сам Кэнта. Им можно было резать бумагу, разделывать рыбу или… убивать. Но кого?
Затем его пальцы нащупали под циновкой полосу закалённой стали. Длинную, узкую, с острым краем. Он отломал её от старой решётки в кладовке, когда ему понадобилось нечто, чтобы отодвинуть щеколду на окне. Она была грубой, необработанной, опасной. Как он сам сейчас. Она не была оружием. Она была его отчаянием, выполненном в металле.
И последнее — он сам. Его тело, его навыки, его ум, запутавшийся в паутине лжи и долга.
Он смотрел на эти два предмета, лежащие на грубом полу. Кинжал и железка. Честь и грязь. Друг и изгой.
Он мысленно перебрал варианты, которые уже сто раз обдумал. И снова пришёл к тому же выводу. Бежать — нельзя. Сдаться — нельзя. Ждать — смерти подобно.
Оставался один путь. Безумный, самоубийственный путь. Атаковать клан. Не физически — это было бы чистейшим безумием. Но вырвать у них инициативу. Заставить их играть по его правилам, пусть даже на мгновение.