Он вспомнил разговор старого писца о «принципиальном поставщике леса». Это была идеальная канва. Он сочинил письмо от имени Дзиро этому поставщику. В нём он, в завуалированных выражениях, намекал на необходимость «благодарности» за выгодный контракт, грозя в противном случае «найти более сговорчивого партнёра». Письмо было составлено с мастерской двусмысленностью — его можно было трактовать и как вымогательство взятки, и как простую угрозу.
Работа в его тайной мастерской закипела. Он состаривал бумагу, подбирал точно такие же чернила, которые использовались в канцелярии. Его рука, дрожавшая от волнения при попытке подделать почерк Мабучи, теперь была твёрдой и уверенной. Подделывать кривой, небрежный почерк Дзиро было почти комично просто.
— Ну и каракули, — мысленно усмехнулся он, выводя очередной иероглиф. — Как курица лапой. Фудзита и то писал аккуратнее.
Он поставил идеально подделанную печать, чуть сдвинув её, как это часто делал неаккуратный Дзиро. Шедевр подлога был готов.
Осталось самое главное — подбросить его. Письмо должно было «случайно» найтись у того самого принципиального поставщика, чтобы тот, возмущённый, понёс его прямиком к ревизорам.
Для этого Дзюнъэю пришлось пойти на ещё один риск. Он написал второе письмо — на этот раз от имени поставщика Дзиро. В нём он от лица возмущённого торговца, излагал суть «вымогательства» и просил совета у своего делового партнёра в другом городе, но «по ошибке» адресовал другому торговцу, судя по сплетням в канцелярии, весьма болтливому. Это письмо он подбросил в почтовый мешок, который вёз курьер как раз в нужном направлении. Оно должно было вызвать пересуды в среде торговцев.
Вся операция была построена на воздухе, намёках и совпадениях. Но Дзюнъэй знал нравы чиновников — им не нужны были неопровержимые доказательства. Им нужен был повод для расправы над неугодным. А Дзиро был неугоден многим.
Закончив работу, он спрятал готовое письмо. У него было чувство глубочайшего удовлетворения. Это был не подлог. Это было правосудие. Пусть и очень своеобразное.
Он вышел из своей каморки и глянул в окно. Дзиро как раз выходил из замка, направляясь в свою таверну. Он шёл, важно неся своё брюхо впереди себя, и был абсолютно уверен в своей безнаказанности.
«Гуляй, пока гуляется, — беззвучно пожелал ему Дзюнъэй. — Скоро твоё коррупционное творчество закончится. И, возможно, это спасёт жизнь куда более достойному человеку».
Он повернулся и пошёл готовиться к финальному акту своего спектакля. Оставалось лишь выбрать момент и подбросить письмо в нужные руки. Улики из воздуха были готовы обрушиться на голову взяточника.
Готовое письмо лежало в тайнике, но беспокойство присутствовало. Один компрометирующий документ — это улика. Два — это система. Узор. Чтобы история выглядела правдоподобно, чтобы у ревизоров не осталось сомнений в хроническом мздоимстве Дзиро, нужна была предыстория. Нужно было создать ещё одно письмо, более старое. Чтобы оно выглядело так, будто тёмные делишки чиновника существуют уже давно.
Его каморка снова превратилась в алхимическую лабораторию. На сей раз задача была сложнее — нужно было не просто подделать, но и состарить подделку.
Он достал чистый лист бумаги того же сорта, что использовался в канцелярии два года назад — более грубый, с заметными вкраплениями. Он помнил такие партии. Его пальцы, привыкшие к качеству, с непривычки цеплялись за шероховатости.
— Ладно, Дзиро, — мысленно пробормотал он. — Давай напишем тебе любовную записку. Только не даме сердца, а кошельку.
Он решил сделать письмо частью старой, заброшенной афёры. Нашёл в архиве упоминание о небольшом скандале с поставкой испорченного риса для гарнизона на границе. Дело было замято, виновных не нашли. Идеальная почва.
Он сочинил короткое, дерзкое письмо от имени Дзиро к фиктивному торговцу:
«Рис тот самый. Деньги — на обычное место. Не подведи. Если попадешься — мы не знакомы. Д.»
Коротко, грубо, без намёков на элегантность. Совсем как Дзиро.
Теперь началась настоящая магия. Он развёл тушь, добавив в неё немного жёлтой охры и крупинок сажи, чтобы имитировать выцветание. Обмакнул кисть — не новую, а старую, с разлохмаченным кончиком, чтобы линии были менее чёткими.
Он писал, нарочно допуская мелкие огрехи — где-то чернила легли гуще, где-то бумага немного пошла волокнами от нажима. Он даже изобразил небольшое пятно на полях, похожее на засохшую каплю сакэ — это было в духе Дзиро.
Когда текст был готов, он принялся за бумагу. Он аккуратно помял её, сделал несколько слабых заломов в местах, где её могли бы складывать. Посыпал мелкой пылью, собранной с балок над его кроватью, и втер её в структуру бумаги мягкой тряпочкой. Потом подышал на неё, создавая влажность, и осторожно подержал над пламенем свечи на почтительном расстоянии — не чтобы подпалить, а чтобы бумага слегка пожелтела и покоробилась от жара.