В его голосе не было осуждения. Была лёгкая, усталая ирония.
— Ты правильно сделал, что выплеснул это наружу, — продолжил он, становясь серьёзнее. — Яд стыда, если его держать в себе, разъедает душу быстрее, чем ржавчина — сталь. Ты выковал себе меч из собственной боли. Необычное оружие. Ненадёжное, но острое.
Он помолчал, давая словам улечься.
— Я говорил тебе, что садовник пачкает руки. Но я не сказал главного: после этого он моет их. И снова идёт к своим цветам. Он не становится грязнее земли, с которой работает. Он становится её частью. Ты принял трудное решение. Ты несёшь за него ответственность. Это и есть цена силы. Не меча, не кулака — силы решения.
Соко взял лежавшую рядом сухую веточку и провёл ею по земле, рисуя простой иероглиф.
— Вот видишь? «Сердце». Его нельзя написать аккуратно, если боишься испачкать пальцы о землю. Им нужно водить по песку, по грязи, по бумаге… Иначе получится просто набор палочек. Бесполезный и пустой.
Он стёр рисунок ладонью.
— Ты боишься, что, запачкав руки, ты осквернил тот свет, который пытаешься защитить. Глупость. Свет от этого не гаснет. Он лишь начинает отражаться в тебе по-другому. Не как в идеально отполированном зеркале, а как в старом, потёртом, но верном медальоне. Более тёплым. Более человечным.
Старый мастер тяжело поднялся, отряхивая ладони от прилипшего песка.
— И да… насчёт защиты от меча. — Он хитро прищурился. — Если будешь слишком много рефлексировать, ты просто не успеешь его увидеть. Убивают не меч и не яд. Убивает невнимательность. Так что хватит копаться в своей душе, как в старом сундуке. Кончится тем, что весь хлам перетрогаешь, а нужную вещь так и не найдёшь. Лучше смотри по сторонам. За тем, кого защищаешь, и… за тем, от кого защищаешь.
Он повернулся, чтобы уйти, но на прощание бросил через плечо:
— И в следующий раз, если соберёшься танцевать, выбери место поукромнее. А то мало ли какие ещё старые грешники с бессонницей по ночам шляются. Могут и не так понять. Решат, что демоны на поляну плясать вышли, и начнут молиться. Испортят тебе весь романтический настрой.
И, оставив Дзюнъэя со смесью облегчения, смущения и новой порции мудрости для размышлений, Соко так же бесшумно удалился, как и появился, оставив после себя лишь остатки начерченного на земле иероглифа «сердце», которые уже начинало подсушивать лёгким утренним ветерком.
Вечер застал Дзюнъэя в пустой канцелярии. Все писцы и служки давно разошлись, торопясь поужинать и отдохнуть после напряжённых дней. Только он один остался, отложив в сторону кипу недописанных документов. Перед ним на столе стояла простая керамическая чернильница, наполненная до краёв густыми, почти чёрными чернилами.
Лампада отбрасывала дрожащий свет, и в неподвижной, словно отполированной поверхности чернил плавало его собственное отражение — бледное, искажённое, с тёмными провалами вместо глаз. Оно казалось чужим. Призраком из другого времени, другой жизни.
Он взял кисть, обмакнул её, почти не нарушая зеркальной глади, и поднёс к листу чистой бумаги. Он начал выводить имена.
— Дзюнъэй. Чистая Тень. То, чем он был. Идеальный инструмент без воли, без сомнений, без прошлого и будущего. Тот, кого убили в пещере Молчаливого Плача. Он смотрел на имя, и ему чудился запах сырости и шум воды.
— Дзюн. Чистый. Удобная, немая маска. Смиренный писец, который должен был наблюдать и доносить. Но маска приросла к коже, обросла плотью из дружбы, уважения, первой любви. Она стала тесной. Он провёл пальцем по иероглифу, смазав его. Чистота была запятнана. И он был этому рад.
— Кайэй. Благая Тень. Имя, данное сердцем. То, кем он хотел бы стать. Тень, что защищает свет, а не прячется от него. Это имя жгло бумагу своим идеализмом. Он не был благой тенью. Он был живым человеком, совершившим подлый поступок по благому побуждению.
Он отложил кисть. Имена ничего не значили. Они были просто ярлыками, которые вешали на него другие: клан, обстоятельства, любовь.
Его пальцы потянулись к маленькому камню с дырочкой — подарку Соко. «Камень видения». Он поднёс его к глазу, разглядывая через отверстие отражение в чернильнице. Мир сузился до маленького, тёмного, искажённого кружка. Таким его видел клан — инструментом для решения маленьких, тёмных задач.